Так он и сидел, делая выписки из четвертого номера прошлогоднего выпуска «Вестника психологии, криминальной антропологии и педологии», который захватил с собой в дорогу из Москвы. Наконец руки дошли. Когда он дошел до опытов по внушаемости и гипнотических приборов Артура Шожжеки, в залу вошла Вера. Следом ввалился швейцар с двумя большими узлами, набитыми каким-то тряпьем, и пирамидой коробок. Самая объемная была, очевидно, шляпной, и доктор приободрился: если Вера решила пройтись по магазинам, все не так плохо, это здоровый инстинкт всякой разумной женщины, особенно если она не стеснена в средствах.
Однако на кой черт ей понадобилось тряпье?
– Очень хорошо, что вы здесь, – Вера сняла перчатки, перевела дух. Поймала коридорного и указала на вещи. – Снесите это в мой номер, будьте любезны.
Присела на диванчик.
– Я побывала в уголовном, повидала жертву, пообщалась с местным полицейским врачом – о, там такая трагедия, Вениамин Петрович, я вам потом расскажу. Познакомилась со следователем по уголовным делам. Там, кажется, тоже трагедия или серьезно расшатанные нервы. Вам не кажется, что многовато трагедий для такого сонного городка?
Авдеев неопределенно пожал плечами. Не корми фобию, не подпитывай иллюзий, не позволяй больному развивать и строить его воображаемый мир.
– Осмотрела тело. Девушка употребляла кокаин.
– Обычное дело, – сказал доктор, потому что молчать уже было неприлично. – Его же сейчас даже в зубной порошок добавляют. Я сам выписывал лет пять назад вам лекарство от головной боли, помнится, с кокаином. Разумеется, если переусердствовать, то кокаин может быть токсичен, как и любое вещество.
– Кока принадлежала Великому Инке, кока есть тело мамы Коки, дар богов людям, – сказала Вера. – Если бы я знала про ваше лекарство, конечно же, не стала бы принимать. Дар без благодарности становится ядом.
– Что поделать, – развел руками доктор. – В другой раз заварю вам дубовой коры, она же вас не оскорбит?
– Никоим образом. – Вера постучала по столу и выжидательно посмотрела на него быстрыми серыми глазами. – А вы что-нибудь узнали?
– Ничем не порадую, – вздохнул доктор. – Малютин будет в клубе только вечером. Тогда я с ним и сведу знакомство, раз уж вам так хочется. И вот еще…
Он протянул газету, указав на известие о похоронах.
– Хорошо, что успела, – сказала Вера. – Тогда я пойду отдохну, а вас, Венечка, ждет Малютин.
– А что, собственно, я должен узнать?
Вера пожала плечами.
– Все. Есть ли у него кабинет с приемом пациентов, или он семейный доктор, факты из его практики, какие-то байки, заодно попросите совета – скажите, что у вашей пациентки обострение. Как раз из-за того, что она стала свидетельницей убийства Оли Мещерской. Оцените его эмоциональное состояние и реакцию, как будто вы допрашиваете очень хитрого больного, который хочет скрыть симптомы, симулирует здоровье и намерен досрочно выписаться. Все же он близкий друг Мещерского и человек, растливший его дочь. Только не подавайте виду, что вы это знаете! Сыграйте молодого специалиста, который консультируется у профессора, ему должно это польстить. Статусные мужчины любят, когда им оказывают почести. Все мужчины это любят.
Доктор Авдеев оскорбился и немедленно заметил, что он совсем не таков и ему как раз органически близки идеалы демократические, и профессиональное товарищество, а вовсе не иерархия – вот что соединяет всех врачей, и очень нелепо ставить его в подобное унизительное положение, заставляя играть роль начинающего врача, в то время как его сам профессор Бутаков…
Тут он замолчал и поджал губы, глядя, как веселится Вера. Не выдержал и сам улыбнулся.
– Сдаюсь! – поднял он руки.
– Вот и славно. – Вера поднялась, шелестя юбками. – Увидимся за чаем.
Некоторые помнят себя с двух лет, некоторые с трех, большинство с четырех. Вера помнила, как прожила несколько жизней. Первая – самая радостная, размытая, но безотчетно счастливая, длилась от рождения до трех лет. Там были старенькая нянюшка Агафья и мама.
Кормилиц мама не брала, хотя Федор Остроумов мог хоть целую деревню белокурых крестьянок нанять для этой цели – отчего-то в народе считалось, что у блондинок молоко полезнее.
Весь мир тогда заключался в ее детской, и все, что наполняло Веру тогда, было озарено светом этого тихого счастья. Все, что они делали тогда, было хорошо – гуляли по двору, кормили смешных пестрых голенастых кур, подавали странникам и странницам, заполнявшим в воскресные дни остроумовский двор.
Во второй жизни появились отец, книги и числа. Папа был большой, борода у него была колючая и уже с сединой (он был старше мамы). От него пахло кислым табаком и железом – в те дни он как раз заканчивал строить корпуса новой остроумовской фабрики и сутками пропадал на стройке.
