Книги были самые разные – уж на них отец не скупился: детская была завалена книжками «Товарищества Вольфа», самыми разными – и сказками Гауфа и Андерсена, и классикой вроде «Робинзона Крузо», и современными, такими как «Принц и нищий» или «Хижина дяди Тома», и историческими романами Вальтера Скотта, и детскими журналами – сколько для альбомов она вырезала картинок из «Задушевного слова», «Детского чтения» или «Родника»!
А числа стали первым образом бесконечности, который ее пленил. Вера до сих пор помнила холодный, до мурашек, восторг, который ее охватил, когда она поняла, что числа способны увеличиваться и что конца этой череде чисел нет и быть не может. Какое же было счастье – исписывать листы в альбоме бесконечной вереницей чисел, покрывая вечность паучьей вязью арабских цифр. Она будто созидала ледяной мост через космическую пустоту, подчиняя кипящий вакуум железному порядку умных чисел. На короткое время математика так захватила ее, что Вере, казалось, больше не нужны будут слова и она способна передать все оттенки смысла без них. Грустно ли ей было, и она чертила, безусловно, одиннадцать или сто одиннадцать, потому что единица – это одиночество, а что может быть грустнее, чем удвоенное или утроенное одиночество? Весело – значит, надо рисовать семерку или пятерку, веселые цифры, размахивающие локтями. Тройка – язык, озорство, шалости, двойка – изгибчивая нежность, четверка – сосредоточение, проистекающее от удвоенной нежности или от противоречивого соединения одиночества и озорства – так мрак и ночь в древнегреческой мифологии рождали свет и день, шестерка – злое веселье, одиночество, сложенное с праздником, или же удвоенное озорство, восьмерка – бесконечное сосредоточение и какое было ее счастье, когда она узнала, что восьмерка на боку и есть символ бесконечности. Значит, не она одна так понимает и видит числа, значит, Вера права – математика – универсальный язык, который в будущем отменит все границы между людьми!
А дальше Вера соединяла эти числа-чувства, пользуясь правилами арифметики, расширяя ловчую сеть восприятия и набрасывая ее на все, что попадалось на глаза. Вот смотрите, как нервно ходят гнедые в папиной коляске, дышат порывисто и дрожат упругие девятки их ног, а четырежды девять будет тридцать шесть, что значит прогулка, шалости и конфеты Абрикосова. А вот изогнутая девятка санок – полозья звенят, ветер бросает в лицо колючий снег, колючая борода папы, и елки, и высокие горки, нежные как двойка и безумные как семерка.
И тридцать один – горе, веселье, кончающееся одиночеством. В тридцать один мама умерла. Чахотка.
Тогда мир в первый раз переломился и наступила третья жизнь. Жизнь без нее.
Солнце и апрельское небо, полное болезненно-яркой синевы, ломкий белый лед по краям грязных луж и черные единицы галок, которые кружили над кладбищем, а потом расселись, как старухи, по березам, как на картине Саврасова.
И числа, числа, числа повсюду – весь мир был ими покрыт, и все они были единицами. Сколько бы она ни старалась, она – одна – единица и единица, одиннадцать, ей теперь всегда будет одиннадцать, и больше Вера не хотела считать.
Она прошла эту цифровую бездну насквозь и вышла с прозрачными серыми глазами, которые теперь одновременно смотрели на предметы этого мира и видели что-то еще. Она отреклась от чисел, сожгла все свои альбомы, но ради чего? Ее разум требовал пищи, требовал историй, грыз предметы и образы мира, испытывал их на изгиб, разрыв и прочность. Истории, истории, истории – она заполняла себя историями до отказа, проживала любовь Тристана и Изольды, обжигала руки золотом Нибелунгов, следовала за грустным лебедем Лоэнгрином и трагичным Дон Кихотом в его безнадежной борьбе, танцевала с Кармен и слушала обольстительные речи Дон Жуана, и шла дальше, дальше, скользя пальцами по корешкам и золотым обрезам. Папа пропал с головой в картах и бильярде – с утра до вечера в его комнатах стучал мел, гремели шары, билась посуда, цыгане орали песни, гитары и мониста звенели, а скрипки рыдали человеческими голосами. Там пили и играли по-крупному, но игра больше Веру не занимала как прежде. Раньше это было забавно – как следить за игрой изображений в зоотропе, калейдоскопе или за картинками в волшебном фонаре или играть в английские пузеля, складывая вырезанные из дерева или картона кусочки сложной картины в одно целое. Вера прежде чувствовала удовольствие, «складывая» таким образом папиных игроков – раз, два, три, – и вот он, голубчик, потеет оттого, что ему не та карта пришла.
Теперь же все было бессмысленно и пусто, словно соткано из дыма, и Вера бредет сквозь этот дым, и только книги уводят ее прочь.
