А маленький Поля – младший ее брат Аполлон – шатался по пустому, заброшенному дому один, и Вера не могла его утешить, обнять: ей нужно, чтобы ее саму кто-нибудь утешил. Конечно, рядом были слуги и приходящие учителя, гувернер у Поли и гувернантки у нее – о, папа нанимал их десятками и менял едва ли не каждый день. Поначалу Вера не хотела никого видеть, но потом она бы, может, и не отказалась от толковой гувернантки, но у Федора Остроумова планка была слишком высока. Он хотел, чтобы гувернантка заменила Вере мать, чего, разумеется, требовать никак было нельзя.
Так прошел год и второй. Опять зима, ее день рождения, и единица сменилась тройкой, Вера обещала себе перестать считать, но веселая тройка шевелилась у нее во рту, толкая на авантюры. Она впервые удрала из дома. Улучила момент, когда дворник Анисим о чем-то встревоженно говорил с кухаркой, и шмыгнула в открытые ворота. План был простой и надежный, как швейцарские часы, – недалеко, в книжную лавку в конце улицы, а потом в кондитерскую за смородиновой пастилой и ананасными кубиками в шоколаде. Она родную Знаменскую знает как свои пять пальцев, что может случиться?
Стоял апрель – холодный, полный снега, апрель, такой же больной, как и тогда, два года назад. Вера куталась в шаль, которую накинула поверх шубки, и все равно ей было холодно. Книжная лавка отчего-то была закрыта, Вера подергала ручку, покрутилась в недоумении, потом взглянула в конец Знаменской, туда, где улица спускалась к реке, и увидела, что город тонет.
Москва вышла из берегов, подперла свинцовой спиной мосты, и хлынула на набережные. Красная шкатулка Кремля вдали стояла островом над морем мятежной воды. Эта внезапная прореха посреди города, прореха, в которой плавилось апрельское солнце, ошеломила Веру.
Вода прибывала медленно, стирала разницу между землей и небом, забирая все, что принадлежало прежде человеку. А народ вел себя совершенно флегматично, как будто Москва-река и не вышла из берегов, затопляя подвалы, выгоняя крыс и бедноту на свет, а случилось забавное развлечение. Бродили, зевали, крестили рот, болтали и швыряли корки от пирогов на землю.
«Река времен в своем стремленьи», – прошептала Вера, и вот тогда – при виде равнодушной реки, забирающей мостовую, она и поняла, что зрело в ней два года – такое же неудержимое желание отменить то, что случилось. То, что перечеркнуло все ее числа, безобразное, бесформенное, непросчитываемое зияние, через которое невозможно перебросить никакой мостик из чисел, букв или знаков. Черный прямоугольник в замерзшей земле.
Отсутствие мамы.
Вера решила отменить смерть. Полностью, категорически и радикально.
Но как это возможно? Ведь Вера была достаточно взрослой, чтобы понять, что это невозможно. И достаточно взрослой, чтобы искать невозможного. Что такое смерть? Факт, который мы принимаем как должное, потому что все чувства говорят нам – вот человек, которого мы прежде знали, теперь ушел, а перед нами лежит лишь пустая оболочка, лишенная и тени жизни. Бесконечно милая нам тень, которую отбрасывает в наше бытие ушедший.
Но верны ли все мои наблюдения? Точно ли я стою на кладбище и слышу, как комья мерзлой земли стучат о крышку гроба? Я ли слышу, как Поля кричит: «Мамочка»? Галки орут на березах, снег пахнет нежностью и влагой, земля чавкает под ногами.
Что значит «слышать»? Что значит «я»? Точно ли там, в деревянном ящике, лежит та, что была моей мамой? Что вообще существует в этом мире? В чем я могу быть уверена перед лицом все стирающей воды?
Только пройдя шаг за шагом путь, этот путь отрицания, редукции смерти, она или примет ее смерть, или упразднит ее окончательно.
А если сможет ее отрицать так безошибочно, значит, смерти больше не будет существовать для всех, потому что путь мысли, безупречно пройденный во всех своих звеньях, неотменим. Он становится фактом бытия, он меняет любого, кто с ним соприкоснется.
Так, в конце апреля 1895 года Вера Остроумова решила отменить смерть.
Опять галки. Расселись, как старухи, на березах. До чего ж мерзкая птица.
Вера прошла по тропинке, встала поодаль от свежего провала ямы, за старой березой. К березе кренился мраморный ангел, под которым на постаменте вились золотые слова: «Покойся с миром, милый друг, ушла от нас во цвете лет». Почву по весне повело, и надгробие покосилось.
Вера прочла имя и даты. Тоже молодая девица. В прошлом году умерла. Мор в Северске, не иначе.
Вера была не в духе.
Вчера была ночь – такая же черная, как те, в Крыму, в Париже, в Ла-Чоррере. Пришли сны – те самые, которые начались после того, как она выпила шаманский отвар. Ей снилась лиана мертвых – проклятая лоза, выходившая из ее пупка к дымным небесам.
Она была телом, она была тленом, она была землей. И она же одновременно карабкалась по этой лозе, все выше над отелем, над Северском, сквозь облака к слепому пятну Луны. Лиана тянулась все выше, во рту вставал едкий привкус отвара, она поднималась, росла сама из себя, ощущая, как тычется слепой ее росток, нащупывает в воздухе причину собственного существования.
