А затем, пробив твердые небеса, она выбросила крутящуюся верхушку в леденящую черноту. И разжала пальцы, отпадая от самой себя, но не отрывая взгляда от распахнувшейся перед взглядом бездны, полной звезд, ярче которых над ней висела Луна. Ослепительная, холодная, беспощадная и великолепная Луна, царица серебра – как мишень для стрелы охотника, предел и начало существования.
Такова ее смерть, которая была ее началом, поняла Вера, падая спиной – прочь от бархатной черноты, которую делал еще темнее сверкающий испятнанный диск, ее предел, задающий ее же начало.
«Мы рождаемся, неся впереди себя свой конец как единственную причину существования», – думала она, а падение все ускорялось, падение было неизбежным, в этом падении рождалось время ее жизни…
Она проснулась в холодном поту. Долго пила воду. Стояла у окна. Глядела на фонарь. Вход в отель освещался резким белым электрическим светом, давно ей привычным, а дальше по улице выстроились газовые фонари, мягкий свет которых не столько рассеивал, сколько разбавлял тьму. Тускло блестела влажная мостовая, на стеклах оседал пар от дыхания. Ночь, улица, фонарь и луна, бегущая в разрывах облаков.
Вера вспомнила сон, дрожь прошла по спине. Все те же видения, которые гонят ее по кругу, – улица, фонарь, ночь, тьма и лиана мертвых, по которой она то ли карабкается в верхний мир, то ли спускается в мир подземный. Но каждый раз срывается.
Уснуть она так и не смогла. Утром смотрела на Веню волком, что он так и не решился рассказать, что же такого разузнал от доктора Малютина. А рассказать ему хотелось, видно, что на языке слова, как караси на сковородке, прыгали.
Но Вера залпом опрокинула кофе с ликером, куда для бодрости замешала немного растолченных ягод гуараны, потом они взяли извозчика и поехали туманным утром к назначенному часу на кладбище.
Дорогой она смотрела в сторону и прокручивала в голове вчерашний визит в уголовную часть. Когда она добавила лиану тимбо? Ведь до того, как Ремезов отказал? Почему она решила, что он так поступит? Здесь чувство реальности начинало ее подводить: не могла же она предвидеть, что он не пустит ее к Оле, но почему-то насыпала ему в чай семена лианы.
Индейцы бы сказали, что ее вела сила шо или же юксин, мистическая сила жара всего живого, которая указала ей единственно верный путь действия. Как бы там ни было, именно благодаря тому, что Ремезов уснул, ее визит в покойницкую прошел без осложнений.
Хоронили Ольгу за городом, на новом кладбище, отделенном от города широкой площадью, полной мусора и всякой дряни, выступающей из раскисающего льда и снега. Здесь было холоднее. К тому же весна в этом году выдалась поздняя, снег не сошел еще и на открытых пространствах, а в оврагах лежал плотными синеватыми клиньями. Черные кузницы по краю площади выдували в небо темные столбы дыма.
Коляска тряслась, извозчик недобрым словом поминал градоначальника и местных кузнецов, которые загадили площадь так, что ни пройти ни проехать. Они миновали мужской монастырь – приземистые белые стены, игрушечные башенки и высокая золотая глава собора, встающая над деревьями. Над золотыми маковками кружились черные, будто сгустившиеся из дыма, галки.
На кладбище было довольно много людей – все-таки такое убийство! Девушка среди бела дня! Дочь самого Мещерского! Но близких Оли среди них не было. Толпились зеваки, которые не поленились в эту апрельскую распутицу потащиться на кладбище, бодро строчил в блокнот молодой человек в клетчатом кепи – очевидно, репортер местной газеты, топтались молодые люди в костюмах с венками в руках – посланные, очевидно, от банка Мещерского, богомольцы и богомолки в черном, местные нищие и прочие захожие.
Родители Оли Мещерской, как Вера уже успела разузнать, потолкавшись среди старух в кладбищенской церкви, отсутствовали, потому что в это время года ее мать, Анна Федоровна, всегда лечилась на кислых водах на Кавказе, поскольку давно страдала чахоткой. С ней же был и младший сын Мещерских, Анатолий. Разумеется, телеграмму на воды отбили, но на третий день родители никак не успевали.
Говорили, что с матерью случился нервический припадок. Говорили, что Мещерский пьет третий день. Много чего говорили, как всегда.
Так что хоронили Олю домочадцы, работники банка и какое-то количество праздной публики. Вот цветов было много, корзинами полкладбища уставили, не поскупился банкир. Каких только не было – и оранжерейных роз, и крымских тюльпанов, и ирисов, и камелий, и маргариток, и лилий, и азалий, и ноевских гиацинтов – прямиком из Сухума, и рододендронов в горшках. Гигантские венки из белых астр-иммортелей подпирали березы, арфа с человеческий рост, собранная из нежнейших эйлерсовских ландышей, клонилась к могиле, будто забытая мать.
«Бедная девочка, – подумала Вера. – Весь последний год она провела будто в аду и теперь уходит почти в одиночестве, заваленная цветами».
