Народ разошелся, ушли и домашние Оли, и классная дама. Тогда к могиле боком подобрался какой-то кривой, коренастый и широкоплечий нищий в драном тулупе, из рукавов которого торчали поросшие черным волосом ручища. Схватился за крест, будто хотел его выдернуть, но только сильнее вдавил в землю. Вера заинтересовалась, но нищий, будто почуяв, что на него смотрят, дернулся, шагнул в сторону и исчез за рядами надгробий. Вера осталась. Она смотрела в прозрачный воздух, будто чего-то ожидая, и только когда Авдеев тронул ее локоть – сам невольно замирая от этого, как гимназист какой-то, – пришла в себя. Вдохнула глубоко, огляделась серыми призрачными глазами. Кивнула и пошла к выходу по боковой аллее.
– Так вы мне хотели показать могилу Мещерской?
– Нет, что вы… – Вера, казалось, еще не совсем вернулась из своего созерцания, глядела на верхушки берез, проклюнувшиеся редким зеленым пухом.
– Мы же с вами дочку в Первую гимназию хотим определить. Вот сейчас туда и поедем.
Доктор сбился с шага.
– Надо познакомиться с директрисой. Как же я без мужа приду, мы люди почтенные, недавно в Северск переехали. Вы вот торгуете медицинскими товарами, думаете открыть здесь производство бинтов, а я Ксюшу воспитываю, доченьку. Уже присмотрели квартиру в доходном доме Левашова, который с башенками, на Преображенской. Семь комнат, бельэтаж. Жалко, что центрального отопления нет, не добрался до Северска прогресс, но зато голландки в каждой комнате. Очень все продумано. А еще там мусоро-про-вод! Чудо какое.
Вера покачала пальцем со значением.
– И лифт для кухни, опять же. Кстати, Преображенская недалеко от Соборной, где располагается гимназия, так что ходить Ксюше будет легко. Девочка она старательная, но уж больно тихая, в отца. Мы ее дома обучали, но вот сейчас ей уже десять, и мы решили…
– Вера, Вера Федоровна, дорогая, пощадите! – Авдеев замахал руками. – Я это все не запомню, господь с вами. Что за авантюра?
– Да вам и не надо, я для себя повторяю, – сказала Вера. – Вам всего лишь нужно попасться на глаза дворнику и классным дамам. А дальше вы свободны до вечера, если только не хотите составить мне компанию и прогуляться до уголовной части.
Такого желания доктор не испытывал. Однако и оставлять Веру без надзора он не хотел. Разумеется, он мог бы догадаться, что она потащит его не просто на кладбище, а отведет ему особую роль в сегодняшнем дне – у Веры всегда несколько комбинаций сразу в голове складывалось. Единственный, кто мог выиграть у нее в шахматы, это был ее младший брат, Аполлон Остроумов. Но зато в покер, вист и любые другие карточные игры она и его обыгрывала.
– Я буду ждать вас на улице, – решил Авдеев, когда извозчик повернул на Соборную – широкую улицу, обсаженную кривыми тополями. Возле трехэтажного здания, обнесенного высоким решетчатым забором, коляска остановилась.
– Немигайловская, – причмокнул извозчик. Всю дорогу он баюкал раздутую щеку, перевязанную лохматой тряпицей, и сосал и облизывал больной зуб с такими охами и цоканьями, что к концу поездки доктор уже подумывал провести мужичку санацию ротовой полости, не слезая с козел.
Случись такое, Вера Федоровна записала бы все в блокнотик, мрачно подумал Авдеев. Как особый обряд врачебного племени.
По кованой решетке сада равномерно и однообразно, как чугунный прибой, повторялся фигурный вензель гимназии. Они прошли сквозь арку входа, Авдеев придерживал Веру под твердый решительный локоть и думал, сколько они еще пробудут в этом городе. Она играла в расследование с большим энтузиазмом и втягивала в эту игру все больше людей. «Нехорошо, – подумал Авдеев, – все это нехорошо кончится. Но что я могу? Связать ее и увезти силой? Вот тут настанет конец и практике, и всякой дружбе. Был бы жив старый Остроумов, он бы ее образумил».
Хотя Веня знал, что не образумил бы.
По раскисшим газонам прыгали галки, сушили серые спины камни дорожек, похожие на черепах, и сырым деревом пахли короба клумб, еще не разобранные после зимы. А вдоль бордюра уже пробивались крокусы, и они пошли вдоль них, словно по следу из хлебных крошек.
У парадного входа, в тени, дворник колол лед, избежавший апрельского солнца, и затем выбрасывал на мостовую. Толстые, синеватые на изломе сахарные куски блестели на солнце. Пахло влагой и гниловатыми листьями.
В просторном входном зале Вера царственно проплыла в гардероб – она умела так ходить, по-купечески, давала волю остроумовской породе, – сбросила жакет с плеч, даже не оборачиваясь, и доктор поспешно подхватил его.
– Прогуляйтесь по залу, Вениамин Петрович, осмотритесь. Вон там в углу, кажется, бюст Авиценны. Пообщайтесь с коллегой.
Она прервала классную даму, которая отчитывала двух младшеклассниц – красных, запыхавшихся от бега по сборному залу, спросила, где кабинет директора, и поднялась по лестнице, следуя указанному пути.
