– Что она недолюбливала Ольгу, – рассеянно сказала Вера, покусывая шов замшевой перчатки. – Зачем-то начала ее обвинять в порочности.
– Ну, это закономерно, – сказал доктор. – Если с вашей ученицей случается беда, то трудно удержаться от обвинения жертвы.
– Икота-икота, перейди на Федота, – пробормотала Вера.
– Что-что? – дрожки подпрыгнули на ухабе, доктор качнулся ближе к ней, и Вера уловила слабый запах кофе и виски. Начал пить, бедняжка, изумилась Вера. Неужели это она так дурно на него влияет?
– Это магическое мышление. Если с кем-то случилась беда, значит, он нарушил священный запрет и за это наказан духами. У народов Полинезии такой запрет называется табу. Следовательно, если вести себя правильно, высокоморально, говоря словами Татьяны Михайловны, то с вами такого никогда не произойдет. А если произошло, значит, вы вели себя порочно. Безошибочная логика.
– В этом есть разумное зерно, – заметил Авдеев. Вера холодно посмотрела на него.
– Вы так думаете? Вы, Вениамин Петрович, мужчина. Полагаю, вы просто не понимаете, насколько жесток может быть наш мир к женщинам.
Доктор пробормотал, что как раз понимает и что читал брошюры «Союза женщин за равноправие», но в целом не очень согласен, что следует снимать всякую ответственность с женщин, потому что это, наоборот, их унижает и, следовательно, отнимает всякую субъектность, которая является неотъемлемым правом каждого мыслящего индивида…
Тут коляску еще раз тряхнуло, и доктор прикусил язык. А когда к нему вернулся дар речи, который является неотъемлемым правом каждого мыслящего индивида, момент был упущен. Поэтому он продолжил разговор с другой темы.
– Пока вы общались с начальницей про обычаи полинезийцев, я занимательно провел время с Ефимычем.
– С кем?
– С дворником. Ревматизм беднягу замучил.
– Я рада, что вы помогаете простому народу и даже не берете за консультации, – заметила Вера.
– Он, кстати, рассказал, что видел убийцу. Зимой. В феврале. Семенов приходил к гимназии. Шатался вдоль забора.
Вера задумалась, продолжая покусывать перчатку. Доктор искоса смотрел на нее, на крупные серые глаза и пухлые губы и с тревогой отметил то самое отстраненное выражение лица, словно Вера погрузилась глубоко в свое собственное существование, то самое, предшествующее обычно ее приступам.
– Февраль. К этому времени она уже порвала с Рагиным, – пробормотала Вера. Приподнялась и окликнула извозчика. – Все сходится. Дружок, давай к уголовной на Вшивой горке.
– Стал быть, в «Гранд» не надо? – с некоторым неудовольствием спросил мужик, поворотясь. Смена конечной точки маршрута его расстроила – очевидно, везти господ в «Гранд» было приятней, чем на Вшивую горку.
– Надо-надо, в «Гранд» свези вот господина, но по пути давай в уголовную.
– Смешно вы, барыня, говорите – по пути, – пожевал тот губами, – почитай в другом конце города.
– Городок невелик-то.
– Да места там такие, на ходу подковы снимут и кошель вынут, – проворчал мужик, вздохнул и хлопнул вожжами.
– Надо навестить Платон Сергеевича, – объяснила Вера, поймав недоуменный взгляд доктора. – Попытаюсь добиться встречи с Семеновым.
– Господи, зачем? Человек в аффекте застрелил девушку, что вы надеетесь еще узнать? Она подбивала его украсть полковую казну? Готовила покушение на губернатора? Приняла тайный иудаизм и намеревалась принести в жертву христианских младенцев?
– От вас, Вениамин Петрович, я таких шуток не ожидала, – с упреком сказала Вера. – Просто стыд.
– Простите, простите, Вера. – Доктор потер виски. – Я очень тревожусь за вас, вот и нервничаю.
– А я вот нет – вы же со мной, что может быть страшного?
«Все что угодно, – хотел сказать Авдеев, – все что угодно», – но только тяжело вздохнул.
Вера погладила его по руке. Голос ее смягчился:
– Ну Венечка, ну зачем вы так нервничаете? У вас же полным-полно лекарств, уверена, что вы скупили всю местную аптеку. Уверена, что у вас в саквояже и нашатырь, и камфора, и морфий припасены, так ведь? Чего вам бояться? Кольнете меня иголочкой, и все будет хорошо. О, а вот и уголовная. Ну, до вечера.
Авдеев не успел и рта раскрыть, как Вера поправила шляпку, опустила вуаль, спрыгнула с подножки и широким шагом пошла по доскам, переброшенным через какие-то грязные канавы. Доктор глянул на пестрый пейзаж Вшивой горки, распахнувшийся перед ним, потом на здание уголовной части и заколебался. Зато извозчик не раздумывал ни минуты, поддал кнутом и погнал лошадей прочь, распугивая с дороги местных обитателей грубыми окриками.
