Метод включенного наблюдения предполагает, что ученый погружен в среду наблюдения и живет той же жизнью, что и его предмет исследования. Это не актерское перевоплощение в чистом виде, антрополог ни на секунду не ослабляет рефлексии, не забывает о своей цели – сборе данных, однако, чтобы завоевать доверие информантов, он ведет себя так, как от него ожидают. С туземцами ты туземец, с разбойниками – разбойник, а закинула судьба на Вшивую горку – так горлань кабацкие песни. Не нарушай сверх меры негласных договоренностей, которые существуют меж людьми, пока не потребуется. Рядом с Ремезовым Вера была почти собой, почти Верой Остроумовой, исследователем и антропологом. Глаз у следователя наметан, и лгать ему не стоило. Да в этом и не было нужды. Достаточно было ослабить холодную хватку ее разума, чуть притупить остроту взгляда, чтобы Платон Сергеевич не напрягался и чувствовал себя уверенно.
– Возможно, в этом дневнике найдется причина поступка Семенова, – сказала Вера. – Вы упомянули в прошлый раз, что воевали. В Японской войне.
– Да. – Ремезов вынул еще одну сигарету, постучал о крышку портсигара. – Упоминал.
– И как я понимаю, Семенов тоже?
– Под Мукденом его контузило. Хотели списать, да он упросил докторов оставить в части. Друг его там погиб. Вообще, после того, что там с нами было, трудно к мирной жизни привыкнуть. Не каждому удается.
Ремезов говорил глухо, и Вера подумала, что и ему, вероятно, не очень это удалось.
– Вы же слышали про военный невроз? Наверняка же знаете про врачебные комиссии, которые его исследовали?
Следователь кивнул. Желтоватыми пальцами он продолжал стучать по черной крышке портсигара.
– Полагаете, у Семенова такой невроз?
– Исключать нельзя. С чего бы он, боевой офицер, застрелил девушку?
– Интрижка у него была. Голову вскружила эта вертихвостка, а нервы ни к черту. – Ремезов пошевелил усами. Видно было, что с женщиной обсуждать такие вопросы он не привык.
Вера кивнула на дневник.
– Прочтите, многое узнаете. И о Семенове, и о Малютине.
– А Алексей Михайлович здесь причем? – удивился Ремезов. – Что Мещерская про него написала?
Вера открыла запись прошлого лета – ту самую, первую, после которой тон дневника резко менялся. Ремезов прочел ее с видом человека, который прихватил изрядную понюшку табаку, но никак не может чихнуть.
– Чушь какая, – он откинул дневник. – Малютин был их семейным врачом, он Олю с детства наблюдал. Она ему как дочь была.
– И с родными дочерями такое случается, – ровным голосом заметила Вера. – Что уж говорить о пациентках. Наоборот, это облегчает дело. Оля привыкла ему доверять, воспринимала как близкого человека. А поскольку он доктор, то и стеснения не испытывала.
– Говорите все что угодно! Но на одной записи в дневнике убитой строить такие предположения… – следователь фыркнул. – Это может оказаться просто девичьей фантазией. В этом возрасте девушки часто воображают себе бог знает что. Малютин в городе – человек известный, шуму поднимется…
Он покрутил головой.
– Может, – согласилась Вера. – Но если дневник Мещерской ничего не меняет, то и мой разговор с Семеновым ничего не изменит?
Ремезов вздохнул.
– Вы не привыкли к отказам, да?
– Не привыкла, – признала Вера. – Платон Сергеевич, дорогой, вы здесь царь и бог, что вам мешает?
Следователь махнул рукой и поднялся.
– Вы и мертвого уговорите. Остапенко! Остапенко, черт глухой!
Явился Остапенко – белобрысый деревенский парень с испуганно-туповатым взглядом серых глаз. На щеке у него краснел оттиск цыганских губ, который он торопливо стирал рукавом. Ему было велено отвести госпожу к Семенову. Остапенко приоткрыл было рот от изумления, что к «убивцу» барынь допускают, но следователь затопал ногами, заревел, как медведь в лесу, что ему работать не дают тупыми вопросами, и стражника унесло как сухой лист.
Вера сердечно поблагодарила, но Ремезов отмахнулся и погрузился в бумаги. Дневник, впрочем, как заметила Остроумова, он все же прибрал в ящик стола. Молодец следователь, уликами не разбрасывается.
– Вот тут, значит, у нас он помещается, – Остапенко загремел ключами, отпирая глухую железную дверь с окошком.
– А кто в соседних? – Вера посмотрела на ряд дверей.
Юноша пожал плечами.
– Дак пустые. Только вон в дальней господа картежные размещаются. Только нам сюда…
Он растерянно посмотрел, как Вера подошла к камере и отвернула заслонку.
– Кого там черт принес? – проворчал худой чернявый мужчина, похожий на великого поэта Михаила Лермонтова – те же усики, острое лицо и печать общей брезгливой усталости. Товарищ его зевнул и сел на кровати, почесывая толстой рукой грудь через грязную серую рубашку. Был он дороден и здоров, как премиальный хряк на Нижегородской ярмарке. Рыжая борода по моде покойного императора падала на пухлую грудь, телеса его колыхались, едва сдерживаемые полотном рубахи. Вера, которая прочла все драмы Шекспира в девять лет, подумала, что великий Уильям определил бы его как Фальстафа. А Пушкин легко бы отдал роль Фарлафа.
– Остапенко, ты, что ль? Жрать неси!
