Размышляя обо всем этом, Вера вышла из уголовной части и с живым интересом посмотрела на Вшивую горку. Если бы она была энтомологом, то Вшивая горка представляла бы собой соблазнительную трухлявую колоду, обросшую мхом и ушедшую до половины в землю. О да, стоит только поддеть рычагом эту сгнившую древесную плоть, опрокинуть ее – и сразу же жадному взору представится великолепное многоликое и многолапое изобилие: в разные стороны брызнут ящерицы, многоножки, пауки, жуки, черви, личинки всех возможных форм, цветов и видов, десятки, если не сотни неисследованных и неописанных видов существ, каждое из которых ждет своего места в энциклопедии. Что же говорить о многообразии человеческих типов, которые роились в этих трущобах, – каждый из них ждал своего исследователя, взывал к инстинктам Веры, и ей стоило усилий игнорировать этот зов. Нет, она не может сейчас распыляться.
Вера любила ходить, потому что именно ногами мы по-настоящему узнаем город, наблюдаем, как улицы перетекают друг в друга, как фасады перекликаются меж собой, бедные заборы сменяются богатыми, – каждый дом отражает характер живущих в нем, и каждый отличается от соседей, как доходный дом не похож на купеческую лавку, а здание гимназии – на торговые ряды, жестяной петушок на дымоходе одного дома скрипит и смеется над деревянными драконами, которых устроил себе богатый домовладелец в доме по соседству, ветер колышет белье, висящее на заднем дворе, лохматый рыжий кот дремлет на дровах, забытый бумажный ангел в раме двойного окна танцует на скомканной вате, – и все эти детали складываются в неповторимую картину города. Они складываются во внутренний ландшафт, те пространства памяти, которые и составляют наше представление о прожитом.
Если взять извозчика, картина уже изменится, смажется, мы выиграем в скорости, но потеряем в полноте. «Если в будущем у людей будет транспорт еще быстрее, то город распадется, рассыплется на десятки, сотни знакомых мест, между которыми не будет связи, – подумала Вера. – Бедные люди будущего, они будут знать свой город лишь пятнами, обживать его клочками. К чему это приведет? К еще большей разобщенности и непониманию? К обособленности и крайнему индивидуализму, еще большему, чем сейчас?»
Вопрос, безусловно, интересный, но не настолько, как вопрос, зачем за ней уже два квартала – от самой Соборной площади – идут две гимназистки. Вера перешла улицу и вошла в распахнутые ворота городского сада.
Сад был как всякий провинциальный сад, устроенный для гуляний публики, – с полосатой старинной будкой, возле которой сидел на колченогом табурете городовой и забивал трубочку, глядя красными слезящимися глазами на собачку, которая гоняла голубей на дорожках. С весьма посредственными статуями меж дерев – наверняка творениями местного северского Родена или же студентов художественного училища, с прудиком, где лениво ворочались два красных карпа, мостиком над водой и уголком в восточном стиле (две сакуры и беседка с кривой японской крышей – так местные мастера поняли дальневосточный замысел). Самой примечательной в этом саду была набережная Шуйцы – диковатая и неблагоустроенная, но от того имеющая куда больше природной прелести.
«Как создать русский парк, – подумала Вера. – Разбейте парк английский и потом ничего не делайте сто лет».
На песчаной дорожке, идущей по краю сада, а именно набережной, – ниже уже шли дебри, непричесанные ветлы, меж которых стояли статуями рыбаки, детвора и собаки в изобилии, Вера и поймала преследовательниц. Выступила из-за дерева, когда они озирались, потеряв ее. Увидев ее, заметались, похожие на воробышков в своих коричневых пальто, разбросали крылья шалей, бросились прочь, да куда уж им.
– Да не бойтесь, я не кусаюсь, – Вера подхватила их под острые локотки и мягко, но настойчиво повлекла к ближайшей скамейке. – Разве что в полнолуние.
– Какое полнолуние… – пробормотала одна из девушек.
– Которое сегодня ночью. Ну, я вас слушаю, сестрицы. Кажется, у вас есть ко мне дело?
Девушки ошеломленно хлопали ресницами. Вера без труда узнала в них тех самых прогульщиц, которые были на кладбище сегодня утром. Одна глядела пронзительными синими глазами – отчаянная блондинка, тонкая и звонкая, еще год-два – и все мужские сердца от четырнадцати до шестидесяти будут разбиваться вдребезги, другая – полная, живая, чернявая, с густыми бровями, с быстрыми темными глазами-вишнями, пушистыми ресницами и невозможно белыми зубами – хохотушка, подумала Вера, наверняка и минуточки не может держать в себе, с такими зубами только хохотать. Вот на нее Вера пристально и посмотрела – и угадала, та заметалась, закусила губу и выпалила:
– А это вы про Олю Мещерскую всех расспрашиваете?
– Ну допустим, – согласилась Вера, садясь рядом. – Хотите про нее рассказать?
– А вам какое до нее дело? – резко спросила блондинка. – Вы что, репортер? Я слышала, в Петербурге есть женщины-репортеры…
– Ну, не совсем, – уклончиво ответила Вера.
