Он хотел уже подняться, постучать в номер – возможно, она проскользнула наверх, его не заметив, – как двери лифта со звоном раскрылись и оттуда вышла дама. Авдеев замер, пораженный длинными перьями казуара на шляпке, которые щекотали потолок лифта, и электрическим шорохом пышного газового шарфа, фиолетовым облаком окутывающего шею, и жакетом – из тонкой шерсти, по последней парижской моде, но больше всего – макияжем неизвестной дамы. Глаза дамы были будто очерчены углем и серебром, лицо казалось мраморным от белил, а губы – черными. На алебастровой белизны щеке (левой) была нарисована кровавая слеза. Все это он увидел в одно мгновение – как вспышка молнии разом охватывает небосвод и землю, подсвечивая и спящие дома, и немой лес вдали.
Дама царственно кивнула, опуская вуалетку. Она прошла мимо, обдав его запахами, до боли знакомыми, – и лишь когда она вышла, ошеломленный Авдеев вспомнил, где он слышал этот запах. Так пахли травы из саквояжа Веры.
Он схватил пальто и выбежал на улицу, но увы – загадочной дамы нигде не было. Доктор заметался, но поди узнай, в какой из черных колясок уносится в наступающую ночь декадентствующая дама из отеля «Гранд».
Мимо прокатили дрожки, в них сидел хмурый мужчина, похожий на опухшего от пьянства Лермонтова. На небо выплывала крутолобая южная луна, и облака тянули к ней свои дымные пальцы. От реки наплывал туман.
Авдеев вернулся в отель, кликнул коридорного, сунул ему целковый и спросил:
– Скажи, брат, а где у вас тут богема собирается?
– Кто? – опешил коридорный, крепко сжимая дареный целковый.
– Я говорю, всякие поэты и художники, есть же такие у вас в городе?
– А, так это вам в салон к Белке надо! Изабелле, то есть, – разулыбался юноша. – Так и скажите, вас любой свезет. Только зачем вам туда, доктор? Лучше в городской сад прогуляйтесь, или вот у нас в прошлом годе электротеатр «Модернъ» открылся, очень модное место. Там не только синема, там и лекции, например «Общество разумных развлечений»…
Авдеев оборвал его, ясно дав понять, что просветительские лекции – последнее, что его интересует. Коридорный оживился, глаза у него забегали, и он перешел на понимающий шепот.
– А, так если повеселиться вам охота, то это на тот берег надо, а у Белки разве веселье? Соберутся, напьются и давай стихи друг другу читать, скукота одна – ни песен, ни драки. Давайте я дружка кликну, есть у меня дружок-извозчик, он вас мигом на левый берег скатает. А там всякие удовольствия, какие пожелаете.
Очевидно, информация о салоне неведомой Белки рубля не стоила и потому коридорный решил, что следует его отработать. В полумраке коридора он играл бровями и гримасничал, всячески намекая, что господину доктору будет презабавно и увеселительно в тех местах, какие знает его дружок.
А может, и другой интерес у него был, черт знает. Авдеев решительно отказался от райских блаженств левого берега и вышел. Первый же извозчик на слова «в салон к Белке» кивнул, хлопнул вожжами и понес встревоженного доктора сквозь весенний туман, наползающий от Шуйцы.
Между тем Вера уже наблюдала богемную жизнь Северска с близкого расстояния. Именно сюда в последний год часто приходила Оля, именно здесь она часто находила кавалеров – впрочем, как сказали гимназистки, с Семеновым она познакомилась не здесь. Это явно было место не для офицера Семенова. Но вот кокаин, который во многом мог повлиять на поступки Оли, она, скорее всего, добывала тут. А значит, здесь наверняка есть люди, которые знали Мещерскую.
Вера задалась мыслью, какой же свободой пользовалась Оля в последний год и почему ее родители ничего не предпринимали. Неужели они ничего не знали и ни о чем не догадывались?
Салон декадентки Белки помещался в низеньком одноэтажном домике в четыре окна, за плотным дощатым забором, который уже устал и приналег под грузом прожитых лет на пышные кусты сирени, среди таких же домишек на окраине Северска. Один фонарь на углу, а дальше тьма пролегла вдоль улицы, где горят желтым окна и собаки брешут из-за каждого забора. А дальше, в конце улицы, провал в дымное небо и обрыв над Шуйцей. Край города, дальше река, поля и села. Тишина, летучие мыши над головой бесшумными тенями.
Свет от фонаря дотягивался до ворот и калитки, на воротах значилось «Изабелла Чарушина – шьем по парижским модам». Дальше вступал в свои права полумрак, в нем угадывалась скамейка у забора, на скамейке кто-то хихикал и целовался, а рядом флегматично тлел огонек сигареты. Вера открыла калитку, прошла во дворик. Там тоже топтались, гоготали, звенели бокалами. Кто-то в темноте, хмуро покашливая, доказывал единство Диониса, Христа и Змея Горыныча. Собеседник, судя по ломающемуся голосу, из гимназистов, совершенно его не слушал и восторженно пересказывал брошюрку Шопенгауэра, убеждая отказаться от воли к жизни и предаться неге смерти.
– Однако же Дионис, растерзанный и воскресший, символизирует собой Солнце истины… – не сдавался первый, в ответ на что гимназист гадко хихикал.
