– В споре двух ученых мужей побеждает физически более развитый, – заметила Белла. Обернулась, одарила ее улыбкой, неожиданно радостной и детской, в ней, сквозь грим и позерство, вдруг проступило что-то настоящее, и это повлекло Веру. Они прошли в дальнюю комнату – здесь было тише, свет был приглушенный, и очевидным центром комнаты выступал низкий стол темного дерева, на котором возвышался кальян и были рассыпаны карты Тарота. Компания, рассевшаяся на кушетках вокруг, была сумрачна и расслаблена. Кальян булькал, дева в белокуром парике и черной вуалетке с каплями искусственных брильянтов выпустила струю дыма, который долго не рассеивался под потолком, и хриплым голосом велела: «Тяните карту, Эдик». Эдик – юноша с уайльдовскими кудрями в полосатом костюме – послушно вытянул карту.
– Башня! – звучно произнесла дева и упала на кушетку.
– Созидающий башню сорвется, будет страшен стремительный лет, и на дне мирового колодца он безумье свое проклянет, – продекламировал пухлый молодой человек, жизнерадостный и румяный, кучерявостью похожий на барашка.
На Беллу и Веру никто не обратил внимания. Она завела ее за ширму в углу, вытянула из шкапа халат – и правда, тяжелый темно-зеленый шелк, золотые драконы струятся прочь, распахнув пасти. Вера сбросила жакет и, чуть помедлив, юбку, накинула халат. Прохладный шелк холодил кожу. Белла, ни секунды не теряя, принялась изучать крой юбки и жакета. Вера восхитилась таким профессионализмом и вспомнила, зачем она здесь. Пора и ей пройтись.
Швея, не оборачиваясь, пошарила под столом и вытянула початую бутылку шампанского. Протянула руку и наполнила Верин фужер.
– Чудо мое, Вера, я скоро, – сказала она. – Я же могу называть вас на ты? Ты же не торопишься? Ты расскажешь мне про Париж? И Москву?
Вера загадочно улыбнулась и удалилась. Кажется, этот салон начинал ей нравиться.
Томный юноша в мундире телеграфиста встал перед ней, припал к дверному косяку. На руке его блистал крупный серебряный перстень с черепом, на который он, видимо, возлагал немалые надежды.
– Женщина! Будь ангелом! Будь сестрой милосердия, – томно проговорил он. – Пожертвуй мне час, два часа, отгони от меня демона самоубийства!
– Потом, потом, – Вера отстранила его. – Вам еще рано умирать, друг мой, у вас долги и больная матушка.
– Как вы узнали? – телеграфист отшатнулся. – Вы ведьма?!
– Возможно, – Вера проскользнула мимо. Не надо быть ведьмой, чтобы догадаться, что на перстень ему не накопить, а мама у него в таких летах, что уже обостряются болезни.
Нет, она идет дальше, дальше.
– Хочу, чтоб всюду плавала свободная ладья,
И Господа и Дьявола хочу прославить я!
Дальше.
«Как вы думаете? Он спирит? Не уверен, не слышал, чтобы спириты пили столько водки».
Дальше.
Смешные репродукции на стенах – фламандцы, Дюрер, плакат с коронации императорского величества, что-то подражательное французам, семейные фотографии – юная Белла сидит на стуле, узнаваемая по ярко-черным глазам, но с длинными волосами, в гимназическом платье, и за ее спиной женщина – очевидно, бабушка, со сжатыми губами, в платье по моде тридцатилетней давности, – положила руку на плечо.
«Страшный мир! Он для сердца тесен!»
Дальше.
«Мы становимся идеальными молекулами оргийной жизни всемирного оркестра!»
Господи, какая чушь.
Все это она читала, все это она знает – повторы повторов, русское отражение французского символизма, чужие голоса из литературных журналов. Удивительно, впрочем, как в этой провинции они знают современные стихи, Вера ожидала услышать Надсона и Фофанова в лучшем случае, а тут Брюсов и Гумилев. Чье это благотворное влияние? Неужели Беллы?
Вера поймала себя на странном чувстве теплоты, с которым она подумала о хозяйке салона. Нет, нет, она здесь не за этим, она идет по следу смерти Оли Мещерской – она здесь бывала, и часто, что ее сюда привлекало – избалованную дочку банкира? Отблески иной жизни? Другой язык, другие смыслы? Но тут их нет, тут все игра и мишура, никто из этих людей не понимает даже значения слов, которые они используют. Зачем же Оля сюда стремилась? За зыбким ощущением жизни – мучительной и ускользающей, как в стихах Блока?
«Точно что-то в шампанское добавляют», – подумала она и допила фужер.
Прислонилась к стене – между гипсовым бюстом Гоголя с напомаженным носом и краем кресла, на котором сидел тот самый жовиальный толстячок с усиками, на которого она обратила внимание раньше. Рядом пристроился телеграфист, пораженный ее пророческими словами.
– Так вонзай же, мой ангел вчерашний!
В сердце острый французский каблук! – хрипло шептал толстячок, целуя пухлую руку барышни – очень юной, очень курсистки, совершенно невинной, с туго забранными в пучок волосами. Она, очевидно, смущалась и руку норовила выдернуть, но толстячок все елозил по ней усиками и не отпускал.
– Это кто? – спросила Вера у телеграфиста, с отвращением глядя на лысинку мужчины, которую тот старательно прикрывал зачесанными назад волосами.
– Вы не знаете Зябликова? – поразился юноша. – Вы приезжая? Угадал? Зябликов – наш первый поэт!
Он нагнулся к креслу.
