– Кондрат Ефимыч, прочтите что-нибудь! Прошу! Из лучшего! Тут о вас не знают!
Поэт Зябликов повел глазами и начал:
– Я много жил, но понял мало,
Зачем моя слепая смерть
В меня вонзает свое жало!
С лица земли желая стерть!
– Потрясающе, – заметила Вера и ловко ускользнула, когда телеграфист потянул к ее уху губы.
Вечер разгонялся, как курьерский поезд на Николаевской дороге, а Вера так и не приблизилась к разгадке. Нужно было кого-то разговорить, и тут она услышала звон – бледный юноша с усиками стоял посреди зала и вилкой стучал по бокалу. Когда установилась относительная тишина, он начал, волнуясь и задыхаясь, и первые же слова сорвали Веру с места. Она подошла ближе – где-то она уже видела этого молодого человека.
– Господа, господа, – срывающимся голосом начал он. – Вы знаете, какая трагедия случилась недавно. Погибла Оля Мещерская! Чудовищно, невозможно поверить, во цвете лет…
Его не слушали, хлопнула пробка шампанского, захихикали у стены в ответ на замечания, а он стоял, белый как мел, и читал блоковское «Под насыпью, во рву некошенном», потом сорвался, закричал и его увели на улицу. Совсем юный, совсем мальчик, наверное, на год старше Оли, подумала Вера.
– Бедный, так мучается, – под локоть проскользнула тонкая прохладная рука, голос, чуть хриплый. Белла. Она повлекла ее к стене, в полумрак.
– Ты не знаешь, у нас и правда трагедия, застрелили Олю Мещерскую. Она здесь часто бывала. Никогда бы не подумала, в ней было столько жизни…
– Я слышала что-то, – равнодушно сказала Вера, подумывая, как лучше ускользнуть на улицу. – Так этот мальчик ее любил?
– Ее все любили, – заметила Белла, – нельзя было не любить, это было ее проклятие, она к себе мужчин притягивала. Быстро поняла, как это использовать, да…
Пальцы у Беллы были беспокойные, тонкие, ищущие – все скользили и скользили по шелку, по рукавам, по плечам.
– Ты же почитаешь свои стихи? Уверена, они гениальные.
– Обязательно, – пообещала Вера. – Ты закончила с мерками?
– Да, можешь переодеться. Или остаться в этом… – Белла улыбалась робко, а глаза у нее были резкие и яркие.
К черту, подумала Вера, сегодня она поэтесса из Парижа. Потолок чуть качается, они в толпе, ее дыхание совсем близко. Так близко, что чувствуешь запах вишни и шоколада. Необычная помада. Как будто какой-то афродизиак добавлен. Мускус и… дамиана?
– Этот мальчик… – спросила Вера, освобождаясь.
– Который? – медленно спросила Белла. Глаза у нее блестели мягким блеском. – Ах этот… Шеншин. Коленька Шеншин. Гимназист. На что он тебе?
Нет, определенно пахнет дамианой. Из Киева в Северск такую помаду везут, не иначе. А туда из Парижа, а в Париж из Марселя, а в Марсель из Рио-де-Жанейро.
– Он хорошо знал Мещерскую, – задумчиво сказала Вера. – Ей кто-то поставлял кокаин.
Декадентствующая швея только фыркнула. Вытянула из портсигара тонкую сигаретку, вставила в мундштук, чиркнула спичкой. Затянулась и выдула клуб дыма в лицо, дразнясь и улыбаясь. Вера ощутила знакомый сладковатый запах.
Гашиш.
– Тоже мне, секрет! – она вручила ей сигарету, обернулась и громко спросила: – Господа! Кто угостит даму беленьким?
И тут же со всех сторон к ней протянулись пудреницы и портсигары, наперебой – вот, Белла, все для вас! Она набрала горку и принесла Вере в ладошках (маленьких, почти детских, машинально отметила Вера) – вот, возьми, пожалуйста, и когда Вера покачала головой, рассмеялась и опрокинула вниз, рассыпая облако ей под ноги.
Хрипло завыл патефон, Белла потянула ее танцевать – точнее кружиться, Вера чувствовала кольцо ее тонких рук, провал жадного рта, глаза, молящие о чем-то несбыточном.
Поэт Зябликов раскинул руки, обнимая дев, и провозгласил:
– Вонзите штопор в упругость пробки,
И взоры женщин не будут робки!
Давно уж не робки, подумала Вера. Что я здесь делаю? Зачем держу за руку эту бесконечно грустную девушку? Для чего тлеет гашиш и мы выдыхаем отравленный дым друг в друга? Разве это сделает нас ближе? Разве хоть на шаг я продвинулась вперед в деле? Оля Мещерская лежит в холодной глине, погибшая, неотомщенная, неприкаянная, а она здесь – будто на странных, исковерканных поминках, и чудится, будто Олино легкое дыхание слито с дыханием Беллы и они составляют собой одну судьбу, разделенную между двумя жизнями. Бедные девочки, которые тянутся за невозможным.
Потому она не уходила, прикованная к Белле ее хрупкостью, дрожанием лопаток под ладонью – о, внутри этой девочки был черный саркастический смех, и мечты, слишком большие и дерзкие для Северска, и надежды, слишком несбыточные, и тоска по жизни большей, чем могла ей дать жизнь провинциальной швеи, и стихи, много чужих стихов, книжных выдуманных чувств, которые отравляют всякий незрелый ум, который склонен принимать мечты за действительное, а еще внутри нее скрывался хрупкий, почти птичий легкий скелет, и все это делало ее болезненно родной, мгновенно близкой, как будто Вера вышла за пределы своего тела и проникала в само ее естество. Это симпатия или безумие?
