«Это гашиш и алкоголь, – сухо заметила антрополог Остроумова, не ослабляя железных тисков рефлексии. – Завтра будет ясно, что нет у вас ничего общего, и все, что ты испытаешь, – это сожаление и неловкость».
Но пока она держит ее в руках, и комната вращается вокруг них, и штукатурное небо с люстрой в шестнадцать тусклых свечей выгибается над головой, и по краю дрожит и зыблется нечто светлое, похожее на белое сатиновое платье с голубыми лентами…
Ее резко дернули за руку, Вера сбилась с шага, разорвала объятия. Доктор Авдеев держал ее за запястье. Лицо у него было белое, почти бескровное.
– Отпустите меня, Веня, – ровным голосом велела Вера.
– Что вы тут устроили?! – Губы его тряслись от бешенства.
– Не позорьтесь, не устраивайте скандал, – холодно заметила она. – Невинный танец…
– Это я не должен позориться?! – Авдеев задохнулся от возмущения. – В каком вы виде, Вера Федоровна? Что вы тут делаете? В объятиях этой… женщины?
– Веду расследование. И это Белла, хозяйка салона.
Белла тут же, рядом, смотрит своими дымчатыми звездными глазами.
– Твой муж? Любовник?
– Доктор.
Белла захлопала в ладошки – чистый ребенок, – отобрала у кого-то фужер и протянула его Авдееву.
– Выпейте, доктор! Мы все пьем в память Оли Мещерской, разделите с нами скорбную чашу!
Доктор заколебался, неуверенно отодвигая шампанское.
Вера была уверена, что Белла и не помнила об Оле до этого мгновения, но не могла не восхититься, как точно она выбрала жест. Пожалуй, и правда Северск ей тесноват, ждет ее другая дорога, и куда она приведет Беллу Чарушину, один бог знает, – Вера может только угадывать по отдаленным признакам грядущее, как римские гаруспики гадали по полету птиц и кровавому извиву их внутренностей. Она вздохнула. Венечка, будь он трижды неладен, прав.
– Прости, мне надо уходить.
Белла схватилась за ее ладонь.
– Мы же увидимся? Завтра? Послезавтра? Ты же не уезжаешь?
– Не уезжаю, – покачала головой Вера. – Но сейчас мне пора.
– Но ведь переодеться надо? – Опять чертенята запрыгали в ее глазах. Ах, Белла, не стоит ни на что рассчитывать с таким цербером за спиной, как доктор Авдеев.
Он будет стоять за ширмой (и правда стоял) и кашлять все время, так что Белла, без конца хихикая, успела обменяться с ней лишь парой быстрых взглядов.
И вот они уже выходят с крыльца, а Белла, проводив их, подхватывает под руку молодого высокого человека со стрижкой под Блока, который декламирует, обращаясь к уличному фонарю:
Финала Вера не слышит, потому что Веня втискивает ее в коляску и гонит в «Гранд». Она успевает подумать, что все суета и тлен и Белла ее завтра забудет – надо же будет тачать юбки и шить блузки, иначе не на что будет устраивать очередные вечера, но потом с грустью понимает, что, нет, может и не забыть – краткая встреча вполне может испортить жизнь девочке, вечно, Вера, ты все портишь, и не в первый раз. Веня что-то ей выговаривает, но Вера не слушает – перед глазами бледный Шеншин и Белла, они кружатся и соединяются в одно сложное северское воспоминание.
Когда лифт вознес их на третий этаж, Вера окончательно пришла в себя. Отпихнула твердые пальцы, решительно прошла по коридору. Туман, окутавший ее в салоне Чарушиной, оставил голову, уступил место злости.
– Вениамин Петрович, что вы себе позволяете?
Веня опешил. Пошел пятнами. Даже заикаться начал от волнения, бедняжка.
– Я ваш доктор! Я несу за вас ответственность!
– Я что, признана недееспособной? – О, сколько яда могла вылить Вера, если хотела, в масло своего голоса, сама диву давалась. – Я, по-вашему, не отдаю отчета в своих действиях?
– Я не говорил этого, однако…
Вера толкнула дверь, входя в номер, следуя сложной интуитивной стратегии – сбить его с толку, увести из коридора на территорию, на которой он будет себя чувствовать неуверенно. Что там на столике у зеркала? Чулки? Отлично! Пусть отводит взгляд и нервничает. Право, Венечка, сколько у вас было женщин? Были ли вы вообще в борделе?
– И что вы думали там увидеть?
– Бог знает! Это просто вертеп!
– Веня, вы меня разочаровываете, – заметила Вера. – После Парижа и Крыма этот салон был просто сборищем праведников. Вы серьезно боялись за меня?
Доктор молчал, смотрел в пол и, кажется, даже немного сжимал кулаки. Господи, какой же он смешной! Вера сделала неуловимое движение рукой – Авдеев не успел его разглядеть, – и в руке ее возник тонкий стилет. Еще одно движение кистью – и стилет исчез.
– Вениамин Петрович, мне ничего не угрожало, меня окружали вполне милые люди, северская богема. Приличные люди, уверяю вас, – столкнись вы с ними днем, вы бы и не догадались, что они читают стихи Бодлера и пьют «Вино Марьяни».
– Но как же вы… там, в халате… как?
