Вера повела рукой – дескать, спрятать стилеты от постороннего взгляда для нее ничего не стоит, хотя, по правде сказать, она их и не прятала. Наверное, скрытые ножны и привели Беллу в такое возбуждение.
Да, точно. Именно они.
– Я настаиваю, чтобы вы прекратили подобные фокусы и завтра же уехали в Москву, – глухо сказал доктор. – Иначе я снимаю с себя всякую ответственность за ваше здоровье.
– Неужели снимаете? – поразилась Вера. – Бросите дело батюшки? Семейную практику?
– Ей богу, Вера Федоровна, брошу! – твердо сказал Вениамин. – Сил моих больше нет терпеть ваши эскапады! Вы и лечиться не желаете, и нервы мне мотаете, и творите все, что вам в голову взбредет!
Вера подошла к нему – совсем близко, неприлично близко, и шепнула:
– Я и так буду делать все, что мне взбредет в голову, Венечка.
Ресницы у нее были пушистые, а глаза серые, темные в полутьме, и на краю блистал отсвет электрического фонаря. Она стояла так близко, как бывало только в детстве, и Вениамин Петрович ощущал запах ее дыхания, в котором угадывались шампанское, шоколад и что-то еще. Он не мог отвести взгляд от ее влажно блестящих губ, даже если бы и хотел.
– Если вы хотите в Москву, так помогите мне, – сказала она. – Не путайтесь под ногами, не устраивайте сцен. Чем быстрее я разгадаю эту загадку, тем быстрее мы поедем домой. Вы понимаете? Помогите мне… Пожалуйста.
Вера хотела сказать «не мешайте», но в последний миг угадала, что для Венечки это будет обидно – не может он еще отделять дело от чувств, да и мало кто из мужчин может, положа руку на сердце. И она верно поняла – по движению его тела увидела, как напряжение, готовность противостоять ушли, сменились открытостью. Ах как многого можно достичь одним «пожалуйста», если оно сказано верному человеку.
– Но что я… чем я могу вам… вы же ничего мне не говорите, черт возьми! – взорвался доктор. – Мечетесь по городу – с кладбища в гимназию, из гимназии в уголовную, а потом вот этот смрадный салон! И ничего мне не говорите! Поймите же!
Тут он порывисто схватил ее за руку, и Вера подумала, что подошла слишком близко и слишком много слабости вложила в свое «пожалуйста».
– Вы для меня много значите! Как подруга детства, как человек, как женщина, наконец!
Ну все, Венечка видел слишком много и слишком много себе вообразил. Пора возвращать доктора в реальность. Вера мягко, но уверенно отстранила его и высвободила руку.
– Я бы без вас не справилась, Веня. Честное слово. Давайте отдыхать, завтра поговорим и обсудим план действий. Поверьте, вы можете оказать мне неоценимую помощь.
Доктор постоял мгновение, будто решаясь – броситься к ней и целовать или мимо нее – лбом в переплет окна, потом качнулся, пожелал спокойной ночи и вышел.
Вера закрыла дверь и упала на кровать. Потолок подрагивал и порывался уплыть налево – очевидно, остаточные последствия гашишного отравления, повезло, что доза была невелика.
Она разделась и, уже нырнув под одеяло, вздохнула. Ну что она могла поделать, если Венечка для нее до сих пор остается младшим товарищем по играм, которого она запрягала в экипаж – колясочку, которую Гермоген сколотил из досочек? Как она забудет все их детские шалости и начнет видеть в нем мужчину, если он до сих пор ловит каждое ее слово и следит за всеми ее реакциями? Это так утомляет.
С этими неловкими мыслями Вера и заснула.
Кучер Зосима был самый обыкновенный русский барский кучер, какие обычны в богатых купеческих семьях. Выбился он в город из деревни под Северском, дед его Фома был грузовым возчиком, ходил с обозами и в Крым, и на Кавказ, и в Оренбург, где однажды и замерз вместе с лошадью и полной подводой кяхтинского чая. Отец Савва был домосед, дальше Северска от роду не выезжал и был ломовым – тягал шкафы, комоды, сундуки, кровати. Силы в нем было на пятерых, дожил он до счастливой старости и так сидел поныне в родной Зосимовой деревне Гнилуши, щурился подслеповатыми глазами на солнце и знай себе потюкивал молоточком по починяемому сапожку – освоил Савва на склоне лет сапожное дело и ловко управлялся с дратвой и шилом. Молоток в его руках был как игрушечный.
А Зосима – у барина. У самого Мещерского! Счастливый билет вытянул Зосима. Уж двадцать лет катает Виктора Павловича, и на хорошем счету у барина. Грех жаловаться – накопил и на домик, и на хозяйство, и мог бы себе уже давно уволиться и жить сам себе голова, да только все не увольнялся и катал Мещерского.
Любил он кучерское дело, и чувство это – когда ты не сам по себе, а при большом человеке, тож любил. И жалованье, что греха таить, тоже любил.
