Вот и сидел он сейчас в Петровском трактире, который в конце Буяновой горки, на выезде из города, и пил. Не торопясь, со вкусом – не так, чтобы напиться вдрызг, а для достижения внутренней теплоты и благости. Дел у Зосимы не было, а вот повод имелся – барышня их померла, и помянуть ее следовало. От того стоял штоф на столе и на других столах поднесено было – половому он кивнул, и тот все исполнил в лучшем виде. Потому что Зосима печалился. Барышню, Ольгу Викторовну, знал он очень хорошо и все никак не мог уложить в голове, что ее больше нет. Да и как нет – зверски, на вокзале, из револьвера! Что ж за люди пошли, куда же белый свет катится?
Зосима опрокинул стопку и увидел, как за стол к нему подсел молодой человек. На вид мастеровой, поддевка потрепанная, но опрятная, рубаха хоть и мятая, но чистая. Картуз на голове, волос русый, глаза серые. Молод еще – ни бороды, ни усов, – а смотрит твердо. Ровный взгляд, уверенный. Нездешний парень, пришлый – по повадкам видать.
– Ты кто? – буркнул Зосима, закусывая луковицей. Ох, и ядреный лук был у хозяина, фиолетовый, крымский, слеза на аршин шибала, как куснешь.
Парень щелкнул пальцами, и половой, изворотливый настолько, что не разобрать, где у него был перед, где зад, тут же сгустился у стола, принес еще полуштоф красненькой и тарелку с колбасой и салом. Зосима жест оценил, взглянул с интересом.
– Иван я. Иван Федоров, – пояснил парень, разливая по стопкам. – А вы, я знаю, Зосима Саввич. Слышал, горе у вас.
– Да уж такое горе! – Зосима выпил, стукнул стопкой о стол и закручинился. – Барышню у нас убили посреди бела дня! Из левольвера!
– Ой, беда! – покачал головой парень. – Как же это так, дядя Зосима? Она же, говорят, совсем молоденькая была. Разве задолжала кому?
– Совсем дурак, что ли? – обиделся кучер. – Кому ж она могла задолжать, она же как птичка была! Ангелочек! Эй, дурак ты, иди куда шел, Ваня!
Парень замахал руками – мол, ничего он такого не имел в виду, и покойную барышню совсем обижать не собирался, да только все странно это, вот он и подумал…
– Подумал он, – обидно передразнил Зосима. – Индюк тоже думал, да в суп попал. Тебе какое дело, Ваня?
– Дак сочувствие выразить хочу, – объяснил парень.
– Ну выразил, – насупился кучер. – Ступай себе с Богом.
– Вот вы, дядя Зосима, зачем меня гоните? – обиделся парень. – Сидите тут один, как сыч на пне, нешто так хорошо? И не помянуть, и не поговорить толком. Я ж с уважением к вам, со всем пониманием…
Зосима набрал воздуху, чтобы послать нахального паренька по матушке, да так и осел, выпустил воздух, обмяк. Дурак молодой, а ведь прав, сколько Зосима в кучерах у Мещерского, а друзей так и не завел в Северске. Все друзья-приятели в родной деревне остались, а тут так – моргнуть и забыть. Да только какой интерес у этого парня к нему?
– Дак я работу ищу, – охотно пояснил парень, разливая по следующей. – А у вас дом большой, я слыхал. Может, и мне дело найдется. Я так-то и за лошадьми могу, и по хозяйству все, что потребуется. Все, что надо.
Зосима хлопнул еще одну стопку и потеплел сердцем.
– Хороший ты парень, Ваня, правильно все разумеешь, – сказал он. – Вежливый, с понятием. Да только нет работы у нас сейчас. Разве что для девки в доме, в помощницы Елизавете. Так-то Виктор Палыч половину прислуги уже рассчитал.
– Вот оно как! – поразился Иван. – А я-то думал, банкир, денег куры не клюют. Дай, думаю, попытаю счастья.
– Счастье-то было, да все улетело, – горько вздохнул Зосима.
– А что так? – Ваня разлил еще по одной. – Вроде же банкир, уважаемый человек. Дом – полная чаша.
– Чаша полна, да пить нечем, – махнул рукой Зосима, взял сало, уложил еще сверху луковицу и начал рассказывать.
Нелады у Мещерских начались уже давно. Сначала заболела барыня, Анна Сергеевна, мать Оли, – плохо заболела, всерьез. Чахотка. Да какая-то злобная, прилипчивая. Она, Анна Сергеевна, и без чахотки непростая была женщина – вышла замуж рано, рода она была старого дворянского, чуть не с Рюриковичами считались, и, конечно, если бы не бедственное положение семьи, Мещерский никогда бы руки ее не получил. Сам-то он дворянин без году неделя. Дед у него был из мещан, полковой лекарь, отец дослужился до потомственного дворянства по железнодорожному ведомству в Киеве, а внук уже вошел в высшее общество – со скрипом, конечно, но Мещерский быстро разбогател на железнодорожных концессиях где-то на Кавказе и состояние не прогулял, а пустил в оборот. Собственный банк сильно помог ему в налаживании связей.
В общем, давно у них уже не ладилось – Анна Сергеевна мужа не любила и закатывала ему регулярные оглушительные истерики. А когда заболела, совсем в доме тяжко стало. И прислуга побежала, и Оля от рук отбилась.
А вот Мещерский жену любил, похоже, потому возил ее на курорты – каждый год, то в Крым, то на кавказские горячие воды. По первости дочку с собой брали, но вот в последние года три оставляли ее одну. А у нее возраст нежный, опасный, тут догляд требуется.
