– Вот господа уедут, а барышня-то почитай по полгода сама по себе, как трава растет, – объяснял Зосима. – Никто за ней не приглядывал, кроме доктора Малютина и Елизаветы, экономки нашей. Были, конечно, учителя. Но посуди сам, разве ж они родителей заменят? Вот и спуталась с офицеришком этим. Эх, барышня…
Кучер махнул рукой.
– Беда какая, – вздохнул Иван. – Может, у барина с женой не из-за чахотки все не ладилось? Ну, знаешь, по этой части, может, все не кучеряво…
– Я-то знаю, да тебе какое дело! – оскорбился кучер. – Ишь ты, пострел, нос суешь куда не следует. Лупануть бы тя промеж лопаток… Кучеряво ему!
Зосима втянул воздух, привстал, поискал глазами кнут, который сам же сунул в сапог, но Ваня замахал руками еще пуще и сказал, что это он так, бес попутал, давай вот лучше еще употребим водочки. Кучер употребил, крякнул и окосел еще сильнее.
– А еще знаешь что? – подмигнул он. – Ты хоть и наглец, наглец, не спорь, Ванюша, у меня племяши такие, как ты, знаю я вас – за каждой бабой бегаете, все у вас одна похабень на уме. Но вот щас ты прав.
Иван сбил картуз и на лоб упала волнистая русая прядь.
– О как!
– Анна Сергеевна-то, она как Олю родила, так и держала барина подальше. Врозь они спали, вот что.
– И что барин?
– А Виктор Палыч мужчина ж в самом расцвете… Ну сам понимаешь, естество требует, сам понимаешь.
Иван понимал и выяснил, что Мещерский катался по требованию естества на левый берег. Там, значит, девки на любой вкус, а может, что и похуже – Зосима не интересовался. А иногда к Мещерскому и Малютин присоединялся.
– Вдвоем в бордель, значит, захаживали, – кивнул Иван. – Дружеской компанией.
– Нет, там другое, – пробормотал Зосима, хрустя черемшой. – Ресторан там один, и рыла такие, что не приведи господь. И чего они там забыли, не знаю…
Тут он потерял нить, уткнулся взглядом в тарелку с маринованными опятами, выудил пальцами один, но до рта не донес – уронил. Опять наклонился к тарелке да и начал там клевать носом.
Пора было Ивану Федорову честь знать, а Зосиме – на боковую.
– Нет работы, стало быть, – подытожил Иван. – Ну, спасибо тебе, дядя Зосима, на добром слове. Говоришь, девка по хозяйству вам нужна?
Зосима уронил еще один опенок и кряхтя полез под стол.
– Ну это завсегда, за птицей приглядеть, за кролями… – донеслось оттуда.
– Кролями? – поразился Иван. – А на кой вам скотина?
– Да подарили на прошлые именины Ольге голубей и пару кроликов, – хмыкнул кучер. Опенок он нашел и держал в руке бережно, глядел на него любовно. – Голуби, слава тебе Господи, подохли, а вот кроля возьми и принеси приплод. Барышня что – поиграла и бросила, а мы возись. На мясо не велела забивать, сама забежит, погладит и убежит. А их корми, клетку вычищай, гладь опять же.
Зосима вздохнул и осторожно погладил гриб по липкой шляпке.
– Я тебе так скажу, Ваня, всякое живое существо любви хочет. Я, пока в деревне жил, в детстве, думал – городские дурью маются, собак в комнате держат, кошек там. Собака что? Должна воров гонять, на цепи. Во. А кошка в подвале – мышей ловить, а не вот это все…
Он нечетко повел рукой, и Иван ловко убрал стопку в сторону.
– А сам сена раз им принес, поглядел. Вот палец ему поднес… – Зосима поднял палец – твердый, корявый, похожий на ветку дерева. – А он нюхает, а нюхало у него морщится, и усики так и дергаются. Гладишь по ушкам, оно такое нежное, а в груди так и екает все… Так бы взял и…
Он вздохнул и сунул опенок в рот.
– Если сестра моя придет к вам, в имение, замолви словечко перед вашей Лизаветой, – попросил Иван. – Чтоб сразу не погнали, а то всякое бывает. Мы с ней вместе в Северске здесь.
Зосима, который уже клевал носом, закивал.
– Вера ее зовут, – сказал Иван. – Вера Федорова.
– Отчего же не сказать, скажу, раз человек хороший… – пробормотал кучер, укладываясь на стол.
Иван кликнул полового, дал ему двугривенный и попросил приглядеть за кучером. А себе спросил стопку масла – обычного, льняного, – выпил залпом и вышел.
В голове шумело. Улица немного качалась. День сегодня выдался солнечный, жаркий, и по разбитой дороге ветер нес пыль. Что за климат, только снег сошел – и уже жарища. Вера шла мимо дощатых заборов, крашенных желтым, серым или зеленым, – что приятно холодило, – и мечтала выйти к реке. Пара часов в прохладе на берегу – то, что ей надо.
И ради чего все эти страдания? Ради нюхала кролей? Впрочем, кое-что полезное Зосима все же сказал – Мещерский и Малютин катались на тот берег Шуйцы, но не за любовными утехами, а за чем-то другим. Что может привлечь мужчин, кроме удовольствий известного рода? Наркотики? Чушь, у Малютина был к ним доступ. Оставалось еще три мощных магнита. Власть, азарт и деньги.
Она пошла под уклон, потом свернула еще ниже, справедливо рассудив, что вода будет там, где ниже. Но у Буяновой горки сам черт ногу сломит в череде бесконечных Вышеградских, Шевченковских, Бочаровских и прочих улочек и через пару кварталов она поняла, что заблудилась.
