Вера больше пригубляла, чем пила, но стопки три пришлось выпить. Она, разумеется, обильно поела и выпила масло – это замедлит процесс усвоения алкоголя, однако не выведет его полностью. Это сильно мешало расследованию.
И как ее развезло? Она же в портовых пабах эль пополам с абсентом пила, и ничего. А тут всего три стопки. Ее замутило, она нырнула в переулок, сунулась в пыльные колючие кусты и по методу римских патрициев избавилась от только что выпитого. Голова прояснилась, полегчало. Она нашарила и сорвала цветок мать-и-мачехи, кинула в рот. Удивилась крокусам, растущим меж кустов, не удержалась и сорвала один.
– Зачем же вы себя травите? – из окна прямо напротив выглядывала девушка лет четырнадцати. В руках книга, на лице сочувствие. Черноглазая, в белом легком платье. Смотрит с любопытством и совершенно без брезгливости. Опять гимназистка, что ж такое. Тургеневская, прости господи, девушка.
– Неужели нельзя без этого? – продолжила она с упреком.
Иван Федоров утер рот, выпрямился.
– Никак нельзя, барышня, – сказал он со вздохом. – Не мы такие, жизнь у нас такая. Среда заедает. Народ не может позволить себе говядину, а водка дешевле говядины, оттого и пьет русский мужик, от нищеты своей пьет!
Девушка покивала – кажется, про непроглядный быт мастерового человека она читала. Нравы, понимаешь, Растеряевой улицы, «На дне» и прочая свинцовая мерзость бедняцкой жизни.
– Простите, а зачем вы… ну…
Иван выплюнул зеленую кашицу.
– Для свежести дыхания, – пояснил он и сказал для поддержания совершенно бесполезного разговора: – Вы уж извините…
– Я-то извиню, но вот за тем забором вдова Грицацуева живет. А вы только что съели ее крокус.
Иван заторопился, но девушка его остановила – скучно, здесь очень скучно, подумал он. И все же отчего она не в гимназии?
– Постойте, куда вы теперь…
– Работа не ждет, – объяснил Иван. – Как потопаешь, так и полопаешь. У всякого свое дело. Ваше вот – книжку читать.
– Скажете тоже, дело, – улыбнулась девушка. – Что ж за работа – читать!
Слово «читать» она сказала протяжно, совсем по-московски.
«Надо идти, – подумал Иван, – вон там, в конце улочки, уже зеленеется, туда на травку прилечь и все обдумать хорошенько. Не то здоровье стало».
– А что вы читаете?
– Это поэзия, это стихи. Вы такое не знаете, наверное! Вот, послушайте!
Любовь – обман, и жизнь – мгновенье,
Жизнь – стон, раздавшийся, чтоб смолкнуть навсегда!
К чему же я живу, к чему мои мученья,
И боль отчаянья, и жгучий яд стыда?
Надсон, ну конечно же, что еще читать в четырнадцать лет в Северске? Аж в горле пересохло.
– Ну, что скажете?
Что ж тут сказать крестьянскому сыну, только хмыкнуть – мол, вам бы пару коров да поросят, мигом бы вышибло все эти глупости.
– Барышня, у вас водички не найдется?
– Водички? – девушка повернулась и, сильно хромая, скрылась в комнате. Тут Иван понял, почему она сидит дома и читает книжки, и немедленно захотел уйти. Но не успел.
– Возьмите!
Он принял из тонкой руки чашку, выпил воды, кивнул. Вытер рот.
– Спасибо, барышня. Пойду я.
– Не пейте, пожалуйста, так много.
Прозрачные розовые пальчики сжимают чашку – такую же хрупкую, китайского фарфора, и томик Надсона. Иван кивнул и продекламировал:
– Сколько ни говорите о печальном,
Сколько ни размышляйте о концах и началах,
Все же, я смею думать,
Что вам только пятнадцать лет.
И потому я хотел бы,
Чтобы вы влюбились в простого человека,
Который любит землю и небо
Больше, чем рифмованные и нерифмованные речи о земле и о небе.
Девушка открыла рот, и, пользуясь заминкой, мастеровой человек Иван Федоров скрылся в пыльных переулках Северска.
Только через два квартала размашистой ходьбы, когда Вера вышла-таки к Шуйце и вдохнула влажный свежий воздух, ей окончательно полегчало. Она спустилась по склону, касаясь изумрудной юной травки, встала, опираясь ногой на толстый ствол ивы. На коре были вырезаны кривое сердце и имена – уже стертые ходом времени.
На том берегу, вдоль редких домишек, выбредших к реке, катилась тройка. Кучер привставал, погоняя лошадей, в коляске трепетало светлое женское платье, а рядом мужчина, и не один. Развеселые песни летели над водой, но слов было не разобрать – да и не требовалось. Все стирали расстояние и время – как синоним расстояния.
Почему она сразу не ушла, почему продолжила пустой разговор с этой девочкой? Потому что она похожа на Беллу, подумала Вера. И на Олю, и на Таню, и на всех юных девочек, которых она встречала, на ту, какой она сама была совсем недавно и очень давно.
Утром, когда Вера решила, что пора бы в дело вступить Ивану Федорову, она надеялась, что Зосима расскажет что-то более определенное о жизни Оли Мещерской. Но увы, он так же был далек от нее, как и все остальные.
Да был ли у Оли хоть кто-то близкий? Тот, кто мог знать о ее бедах, кому она могла бы рассказать все без утайки? Ни подруги, ни любовники не знали настоящей Оли – о да, офицер Семенов, сидящий сейчас в камере уголовной части, мог бы много рассказать о том, что недостаточно убить девушку, чтобы ее понять.
Как сердцу высказать себя? Другому как понять тебя?
