– Мне снился сон, – наконец сказала она. – Вернее, не совсем сон. Там, на берегу…
Она задумалась.
– Вы знали, что у индейцев есть поверье? Нельзя спать на берегу реки, иначе твоя душа может уплыть вместе с течением.
Авдеев, которого подобными сентенциями уже было не пронять, терпеливо ждал. Эту манеру Веры Федоровны он знал – в некоторые моменты разум ее работал удивительно, она словно шла к цели высказывания сразу многими путями одновременно. Как ручьи, ее мысли текли по множеству русел, чтобы попасть в одно море.
– Оля по городу ходила, а я за ней, а потом, знаете, как во сне бывает: я смотрю со стороны, а потом понимаю, что я и есть Оля Мещерская. Как бы она и не она одновременно. И внутри у меня дыра, Веня, вот здесь, в животе, и ничем ее не заполнить никак. Я ее руками хочу закрыть, а она все шире, подушкой, одеялом закрываю, а она все больше и глубже, и это так неправильно, что про меня маменька скажет, и папа, как я покажусь-то. Как прореха, как изъян, который ничем не залатать. И я туда вкладываю самые разные вещи, но все бесполезно…
Тут она замялась.
– И мужчин тоже туда, а она никак не заполняется. Не коситесь на меня так, Веня, я тоже читала Фройда, я знаю, что это может в его теории означать, да только Фройд не все сказал и его «Толкование сновидений» описывает опыт бюргеров, обитателей спокойной буржуазной Вены, а не нашу жизнь. Знаете ли, что такое Россия, доктор?
Авдеев, хоть и привык к прыжкам Вериной мысли, все равно опешил. От Оли Мещерской до образа России все же дистанция огромного размера.
– Ледяная пустыня, а по ней ходит лихой человек, Венечка. Ледяная пустыня у меня в животе. Вот там-то мы и потерялись, Оля там осталась, а я вернулась.
– Далеко вы уплыли…
– О, не так далеко, как вам кажется. Ну что, укрепились в мысли меня сдать санитарам? Думаете, получится?
– Уверен, – твердо сказал Авдеев. – Я ваш лечащий врач, у меня вся ваша история болезни. В случае разбирательств поверят мне. Упечь человека в сумасшедший дом не так сложно. Сложнее его оттуда извлечь. Конечно, вы потом выберетесь, но время уйдет и ваша мания тоже.
Вера беззвучно рассмеялась, он угадал по движению плеч, по изменившемуся блеску глаз.
– А если я убегу? Переоденусь опять и в окно ночью сигану?
– Не убежите. Вас дело в городе держит, вы, пока с ним не развяжетесь, из Северска никуда не тронетесь.
– Опасный вы человек, доктор, не ожидала от вас.
Авдеев пожал плечами.
– Помилуйте, мы знакомы с детства, вы же легко определите, вру я или нет. Смысла обманывать нет никакого.
– И вот прямо сдадите? В волосатые руки мужиков? Они же меня бить будут, Венечка.
– Нет, конечно, я такого не допущу, – твердо заявил Авдеев. – Лично буду следить. Проверять состояние. Ночевать у палаты.
– Наивный вы все-таки человек… – вздохнула Вера. – Что же я еще видела там, во сне… Все рассыпается и забывается. Бойтесь Лермонтова, доктор, мертвые поэты опасны, они следят за нами…
Нет, все же бредит, решил доктор. Он заколебался, когда услышал о Семенове от Малютина, но теперь опять утвердился в мысли, что надо делать что задумано. Нужно дать ей снотворное, а завтра действовать по плану. Он набрал стакан воды, накапал туда лекарство и подсел к Вере.
– Что это? Ах, валериана. Думаете, я перевозбудилась и мне мертвые поэты мерещатся? Нет, подождите. Вы читали Конан Дойля?
– Похождения бригадира Жерара? – Авдеев наморщил лоб.
– Нет, рассказы о Шерлоке Холмсе.
– Кажется, читал, но давно… Я не поклонник такой литературы.
– Холмс – гениальный сыщик, – Вера зевнула. – Читателей привлекает дедуктивный метод, который он практикует. Холмс замечает самые незначительные детали и способен связать их в единое целое благодаря своей огромной эрудиции. По чернильным пятнам на пальцах и протертым локтям пиджака он может рассказать всю историю жизни посетителя. В рассказах это производит ошеломляющее впечатление на персонажей… читателям тоже нравится. Но в реальности любой может ошибиться, даже Холмс. Всего знать нельзя, а из фрагментов можно собрать неверную картину. Я смотрю на дело иначе.
– Как же?
– Детали похожи на ковер, не надо делать выводов на основе одной улики, надо отойти как можно дальше, только тогда разноцветные нити соберутся в узор. И станет понятно все. И мертвые поэты, и дневники, и левый берег Шуйцы, и кокаин, и салон портнихи-декадентки, и белые крокусы, и сатиновое платье, и властные доктора с семейной практикой… Не усматриваете сходства между вами, кстати?
– Ничуть, – сухо заметил Веня. – Это звучит оскорбительно.
– А вы не оскорбляйтесь, Венечка, вам не идет. Так вот, надо отойти и посмотреть на все как бы искоса, не стараясь увидеть, как бы во сне, – пусть в вас совершается бессознательная работа ума, которая может связать далековатые понятия и события. Преступление похоже на стихотворение, Веня.
– Признаться, странное сравнение.
– Отчего же? Разум человека устроен так, что он ищет соответствия и подобия всему в мире. Природа – храм, где строй живых колонн. Нам шепчет позабытые слова. Лес символов, раскрыв свои глаза. Глядит, как человек бредет сквозь сон.
– Опять поэзия?
