– О, вы уже начинаете разбираться, Веня, смогли узнать Бодлера. Так вот, как и в стихотворении – исходным материалом преступления служит сырая материя жизни. Финал же – чернила на бумаге или кровь на платье, рифмы стиха сопрягаются так же, как обстоятельства преступления, облака на небе и отражение в реке равны отпечаткам на пистолете, рифмующимся с фронтовыми кошмарами. Сами ж причины преступлений, та самая сырая материя, как правило, обыкновенны, как и повод написать стихи – ревность, ненависть, ярость, злоба, корысть, алчность, страх, беспокойство. Мотив чаще всего обычен.
– Вот именно. У Семенова был мотив. Разочарование, боль от предательства. Он любил ее, а она его нет. Оскорбленная честь офицера. Для суда этого более чем достаточно, а вот ваши рифмы их не убедят.
– Пожалуй, вы правы. Военный невроз, расшатанные нервы. Я видела его, он раздавлен тем, что совершил. Я даже не стала бы допытываться, почему он поместил всю свою жизнь в эту девушку. Но почему она дала ему этот дневник и сказала, что не любит?
Доктор пожал плечами.
– Как вы сказали тогда, на вокзале? Мортидо? Стремление к смерти? Развившееся как следствие глубокой душевной травмы? Знаете что? Ну-ка пейте! Завтра все обговорим.
– Надеюсь, до того, как вы наденете на меня смирительную рубашку.
– Я полагаю, завтра вы будете благоразумны.
– Как знать, как знать… – она послушно выпила и легла на подушки.
– Спасибо, Веня, вы верный рыцарь нашей семьи, – пробормотала она. – Что бы мы без вас делали. И без Гермогена, и без Франца Иосифовича.
Авдеев поправил одеяло, подставил цветочный горшок к сломанной ставне, чтобы не хлопала ночью, пожелал покойной ночи и вышел.
Его тоже клонило в сон после выпитого, но, вопреки ожиданиям, он пролежал в постели еще часа два, разглядывая полосу света от фонаря, которая резала стены и потолок. Доктору не нравилось, что паранойя Веры как будто распространяется и начинает захватывать его. Не начал ли он подыгрывать ей в ее мании? Не пора ли все это прекратить ради нее самой?
Утром Авдеев встал пораньше – два будильника завел, чтобы подскочить к шести (ключ от двери ее номера он оставил у себя), но Вера спала сном младенца. Спала она и в восемь, и в девять, и проснулась только в десятом часу. Была весела и бодра, собралась в пять минут и вышла в своем зеленом дорожном платье.
Ни следа вчерашней меланхолии, живой блеск в глазах, жажда плотного завтрака и деятельности. Иного бы это обмануло, но не Вениамина Петровича. Он-то знал, что перепады настроения у Веры Федоровны круче железных русских горок, на каких они катались в Бельгии. Если вам не нравится настроение Остроумовой, просто подождите пятнадцать минут.
Вера окликнула коридорного, когда тот командовал двумя дюжими мужиками, которые тащили по лестнице раскидистую драцену. Авдеев вспомнил, что, кажется, растение стояло в конце коридора на их этаже. Увидев Веру, коридорный так и застыл с открытым ртом.
– Дружочек, э-э-э, Петр? Верно? У меня в номере щеколда на окне повредилась, распорядитесь, чтоб починили.
– То есть как это повредилась? – опешил тот.
– Ветер вчера такой сильный был, чуть ставни не снес, представляете? А вы не слышали?
– Ветер? – коридорный хлопал глазами. – Какой вчера ветер, тихо же было…
– Резкий перепад давления, загадочная атмосферная флуктуация, – Вера нетерпеливо хлопнула перчатками по ладони. – Можете на метеостанции свериться, есть же у вас в городе метеостанция?
– Да откуда бы ей взяться…
– Вот вы, Петр, не переспрашивайте попусту, а за плотником лучше пошлите. Потом в счет включите. Да… и наперед…
Она придержала его за рукав.
– Кто бы ни приходил ко мне в любое время – пропускайте без вопросов. Понятно?
Коридорный ловко спрятал деньги и кивнул.
– Вот и славно. А куда вы… э… конвоируете бедное растение?
– На солнышко переселяем, зима кончилась, – пояснил Петр. – У входа поставим.
– Все любят солнышко, – меланхолично заметила Вера. – Но вы бы поосторожнее, все-таки заморозки еще будут. Доктор…
Она повернулась к Авдееву.
– Чем бы вы хотели позавтракать?
– Обычным завтраком в ресторане отеля. Тут недурная говядина.
– Говядина на завтрак? – сморщилась Вера. – Что за привычки у вас! Нет, это скучно! Поищем что-нибудь более интересное, с видом!
Она кликнула извозчика, и тот посоветовал ресторан купца Соловьева: лучший вид, панорама Шуйцы, Чичиковых гор и Знаменского монастыря, центр города, самый бомонд и блеск.
Ресторан помещался на высоте, возле живописных развалин старого кремля, поросших ныне березками. Где раньше русский воин сталь в сталь рубился с юрким татарином, теперь бродили только козы с монгольскими глазами и задумчиво ели молоденькую травку. Рядом господа жизнерадостно поедали каре ягненка. Что коз ничуть не заботило.
– Предлагаю пари, – заявила Вера, когда им принесли заказ. Авдеев подавился яйцом пашот.
– Какое? – Он отпил минеральной воды «Альпийские ручьи» из собственной скважины купца Соловьева.
– Если я вас до двух часов не смогу убедить, что в убийстве Мещерской замешаны посторонние лица, то мы уезжаем первым же поездом. В противном случае вы мне поможете.
