Левый берег встретил их живописными покосившимися заборами с выпавшими досками, осевшими домишками, вросшими в землю, какими-то хижинами – родными сестрами хибар Вшивой горки – и кабаками – один другого страшнее. Мат, грязь, вонь от мусора, выброшенного в мелкие овраги здесь же, меж домами.
Время, нищета и горе серым порохом въелись в дерево и кожу здешних обитателей. Видно, что губернатор сюда отродясь не заглядывал. Да и городской голова о левом береге не печалился – и жили люди без пригляду и попечения как бог на душу положит.
Поначалу, как они переехали по мосту, окрестности казались не такими унылыми – у реки, на пологом песчаном берегу, на сваях, стояли длинные бревенчатые купеческие склады, за ними громоздились беленые стены провиантского склада, как сообщил словоохотливый извозчик. Рядом лепились и крепкие пятистенки, где селились левобережные богатеи, и садочки у них были, и огородики, и в целом жизнь казалась бедной, но достойной.
Но коляска прыгала по разбитой грунтовке все дальше, и по обеим сторонам улицы рос, расширялся тот самый хаос запустения и уныния, который поразил Авдеева.
«Ни фонаря, ни дворника, – подумал он. – Ночью тут сгинешь ни за грош. И свиньи сожрут».
Ресторан «Наяда» стоял посреди всего этого запустения на краю громадного оврага, задней своей частью нависая над ним, будто гнилое сердце левого берега. Очень удобное место, особенно при появлении полиции. Извозчик, который их сюда довез, лихо развернулся и покатил обратно. Они условились, что он вернется за ними через час, но, очевидно, ждать их у «Наяды» он не хотел.
Вера и сама бы не задержалась тут, если бы не необходимость.
На утоптанную грязную площадь выходили своими фасадами несколько черных трактиров – двери были распахнуты, и доносились крики и звуки явного физического насилия. От трактиров разбредались обитатели и, по мере сил, падали на разных от него расстояниях, как воины проигравшего битву войска. У кривого забора один левобережец лениво, без особого задора, дубасил другого оторванной доской. Мимо бежала собака с разодранным ухом. В грязи у ног Веры лежал и размокал башмак, хозяин башмака спал в трех шагах, прислонившись к разбитому фонарю.
Смрад, грязь, нищета. И черная трехэтажная громада «Наяды», щурившей на них свои маленькие окошки на фоне широкой полосы розового неба, где у горизонта плавилось багровое солнце.
– Явиться сюда – очень опасная идея, – заметил доктор.
– У вас же есть револьвер? Не отпирайтесь, я видела, как вы им в Крыму размахивали.
– Мне с вами скоро пулемет Гатлинга понадобится, – пробормотал Авдеев. – Осторожно, не наступите, тут дохлая крыса.
– Она не дохлая, Веня, она устала.
– Я вам верю, вы разбираетесь. За нами наблюдают. Это вы виноваты, кстати.
Вера ничего не ответила. Доктор был прав. Она решила, что на левом берегу она все равно в компании с доктором за местную не сойдет, да и ждали сестру офицера Семенова, женщину честную, так что маскироваться смысла не было. Но, пожалуй, спортивное платье от Габриэль Шанель и зонтик были лишними. Женщина она получалась честная, но с прибабахом.
За ними и правда наблюдали – с тех пор, как они въехали на площадь, а может и раньше. Но это Веру не волновало.
Ресторан «Наяда» был из тех мест, куда по своей воле ты пойдешь, когда уж в иные места не пускают. Широкая зала с закопченными стенами, набитая людьми, гремела голосами и визгливой музыкой, звякала приборами о тарелки, хохотала и орала. Папиросный дым клубился под черным прогибающимся потолком, посреди которого, как фея на балу у Сатаны, сияла тусклым светом замасленная стеклянная многоярусная люстра. Их явление не прошло незамеченным, с ближних столов начали разворачиваться такие хари, каких Вера и в кабаках Рио не видела, но тут к ним подскочили и ловко увели в отдельный кабинет. Кто был их провожатый, она даже не запомнила – так умело он семенил впереди, пришептывал «вам сюда-с, в бордовый-с» и нырял из тени в дым и обратно.
В «бордовом» кабинете, за облупленными филенчатыми дверьми, было потише. У стены стоял диван, на котором дремал человек, накрывшись солдатской шинелью, за столом сидело трое – уже знакомые Вере «Лермонтов» и «Фарлаф» – поджарый с усиками и рыжий неопрятный толстяк. Третий был незнаком – молодой, низенький, коренастый, весь налитой злобой, как раннее яблочко, зыркал из-под надвинутой мешковатой кепки.
Стол был уставлен грязной посудой, на которой вперемешку лежали и моченые яблоки, и засохшая яичница, и капуста кислая, и какие-то чугунки и даже, что поразительно, вазочки с вишневыми цукатами в сахарной пудре, которые повсеместно называют «балабушки» по имени самого знаменитого производителя – киевского купца Балабухова.
Троица ела поросенка. Обложенный яблоками, тот скорбно задрал пятачок к потолку.
– О, Вера Федоровна! – воскликнул «Лермонтов». – А мы уж заждались!
По древним штофным обоям, давно уж пропыленным и вылинявшим до цвета несвежей лососины, бежал по своим делам таракан. В углу пылал прокопченный камин, от которого волной шел жар.
