– Ефим Матвеич говорит, что фортуна переменчива, – вклинился «Лермонтов», бросая быстрый взгляд на товарища. – А братец ваш азартен сверх меры, удержу за столом не знает. Как берет карты в руки – и пошла писать губерния. Вот по маленькой, ставку за ставкой и проигрался.
Он развел руками.
– Мы все понимаем, человек он военный, заслуженный, герой, кровь за отчизну проливал…
– Ордена предлагал в уплату! Честью офицера клялся… – снова заухал Ефим Матвеич. Он так развеселился, что слезы брызнули из глаз и он утирал их рукавом.
– Мы, конечно, согласились подождать, только из уважения к ранениям вашего брата, но груз наш скоро прибудет и оставаться нам тут не с руки. Так что долг его надо погасить.
«Лермонтов» со значением посмотрел на Веру.
– А причем тут моя невеста? – холодно спросил доктор. – Она к долгам Семенова не причастна.
– Так сестрица же… Сестрица? – «Лермонтов» испытующе посмотрел на Остроумову. – Не чужая кровь. Тяжело ему там, в застенках-то. А будет еще тяжелее, после суда-то. Тюрьма что мышеловка, прихлопнет – не заметишь.
– Может и не доехать до Сибири, – подтвердил Ефим, вгрызаясь в поросячью ножку.
– Надо бы помочь братцу, кто, если не вы? – продолжил Николай Петрович.
Ловко они перекидывали друг другу реплики, заметила Вера. А Зяма, значит, для устрашения.
– Про долги я все поняла. – Она поковыряла ковер наконечником зонта. Черт знает, что тут у них творилось – то ли кровь, то ли вино, то ли соус карбонари, – грязища – подошвы липнут. Свиньи, а не картежные академики.
– Про поезд расскажите. Про убийство Оли Мещерской.
– А вот про это ничего мы не знаем, – развел руками Николай Петрович. – Была у него связь с этой гимназисткой, даже сюда он ее приводил, но вот зачем убил…
Он покачал головой сокрушенно.
– Такая была девушка…
– Факт, маруха – первый сорт, – подтвердил Зяма.
– Вся беленькая, как поросенок, – причмокнул Ефим жирными губами.
– Была, – согласилась Вера. Она повернулась к доктору. – Мы можем уходить.
«Лермонтов» привстал из-за стола.
– Так что же, Вера Федоровна? Братец ваш в тюрьме, сами видели, каково ему там. Неужто бросите?
Остроумова отметила, что про попытку самоубийства они еще не знают. Иначе бы обязательно и ее приплели бы.
– Деньги-то большие, – сказала она и незаметно пихнула Авдеева в бок. Тот прокашлялся, нахмурился.
– Какие вам деньги, мошенники вы! – твердо сказал он. – Всех вас к ногтю и на каторгу! Шулера вы! Я вас…
Тут локоть Веры ударил его под ребра, и доктор сбился и потерял остаток фразы.
– Тихо-тихо, – сказала она и уперлась зонтиком в набежавшего Зяму так, что тот закашлялся и попятился. – Доктор переволновался. Он хотел сказать, что нам нужно время. Четыре дня. И долг мы выплатим.
– И вовсе я…
– Вы сейчас меня проводите к выходу, – шепнула Вера Авдееву и обратилась к игрокам: – Время позднее, нам пора.
– Три дня, – мужчина, лежавший все это время на диване, откинул шинель и сел. В полумраке она увидела, как он почесал лохматую голову, посмотрел на Веру злыми умными глазами из-под сонных толстых век. Был он в плечах шире, чем Ефим Матвеич в пузе, руки у него были короткие, мощные, поросшие черным волосом, и во всех движениях чувствовалась большая физическая сила. В прорехах разодранной несвежей рубахи проглядывало смуглое тело.
Все остальные в его присутствии будто бы потерялись.
– Простите, а вы кто? – удивилась Вера.
Мужчина поскреб плотную черную щетину на подбородке.
– Три дня, – сказал он, игнорируя ее вопрос. – Иначе все будет нехорошо. Совсем нехорошо. Одиннадцать тысяч за братца вы, сударыня, принесете. И скажите своему жениху, что если он будет так за револьвер держаться, то, не ровен час, он в кармане у него выстрелит. И тогда будет он вам как жених совсем без надобности. И в полицию не ходите, хорошего для братца тогда не ждите.
– Мы принесем, принесем, – закивала Вера, подталкивая багрового Веню к выходу. Где она могла его видеть?
– Зяма, проводи гостей со всей любезностью, – распорядился неизвестный.
Зяма проводил.
Дом Мещерских располагался на высоком берегу Шуйцы, среди старинных купеческих домов. Был он в три этажа и выстроен по модному киевскому плану – с пышным порталом о шести колоннах, с круглыми угловыми башенками, остроконечными, с жестяными флюгерочками и с чудом чудным – оранжереей на крыше, оскорбляющей консервативный взгляд северчан стеклом и металлом.
По стенам вился узор болотных трав, он же повторялся в гнутой чугунной решетке забора, и спокойные горожане ворчали, проходя по улице мимо «ранжерии», как они быстро окрестили дом Мещерского, что-де дурные деньги рукам покоя не дают. Разбогател Мещерский на железнодорожных концессиях и земельных займах и швыряет на ветер ассигнации.
