Раньше в Северске как строили? По утвержденным планам, где все чин чином расписано – какой дом для первой линии, какой для второй, где положено из камня строить, а где можно обойтись и деревом. Все там расписано до малейшего гвоздика: и какой краской надлежит фасад окрашивать и на сколько аршин от края дороги отступать. Вот оно как раньше было, раньше порядок, а нынче всяк строит как бог на душу положит.
На этом обыкновенно променад степенного горожанина уводил его далее, к старинным северским особнякам купцов первой гильдии Еремеевых и Мордашевых – зданиям темным и уже ушедшим в землю аж до подоконников, но зато выстроенным по всем стародавним, свыше установленным правилам, но жара накопленного возмущения прохожему хватало аж до церкви Святителя Николая, которая венчала холм дальше по улице.
Вера потрогала пальцем чугунные листья на решетке, отлитые с редким искусством. Не здесь банкир их заказывал. Дом был большой, и двор большой, он угадывался за зданием, Вера мысленно уже шла по нему, располагая на своих местах кухню, каретный сарай, конюшню, гостевой флигель, палисадник. А может, и небольшой парк там скрывается, переходит в песчаные береговые увалы, поросшие бурьяном и терном, которые круто сбегали к реке, перерезываясь узкими оврагами. Пойдешь гулять, оступишься – и прощай, головушка садовая, лететь тебе до самой реченьки. У ворот слева, в тени опушенных зеленью акаций, дремали гипсовые львы.
Вера вошла во двор, остановилась у черного хода как бы в нерешительности. Разгладила платье, платок поправила. Было тихо. По двору медленно брела белая, с рыжим пером, курица, загребая лапой весеннюю пыль. Дверь распахнулась, на крыльцо вышла женщина – в замасленном переднике, с красными распаренными руками, волосы ее были укрыты белым платком.
Кухарка, к гадалке не ходи. Отдуваясь, она выволокла полное ведро. Смерила Веру взглядом.
– Тебе чего? – спросила она, выплескивая под забор помои.
– К Елизавете Мелентьевне я, – скромно, но с достоинством сказала Вера. – Брат мой, Иван Федоров, с Зосимой вашим, кучером, говорил. Сказал, могу подойти, если работа надобна.
Коренастая, с красными распаренными руками, кухарка остановилась на крыльце. Уткнула кулак в бок.
– Зосима, Зосима, хрыч пьяный, – сказала она. – Как-бут он хозяин тут, Зосима твой! Ишь, распоряжается тут, ровно приказчик. Залил вон твой Зосима глаза с утра и в конюшне дрыхнет. А мы тут дом прибирай.
– Стал быть, нет работы? – кротко спросила Вера, оглядываясь. Курица добрела до сарая, поковыряла желтенький глазок мать-и-мачехи и скорбно побрела обратно.
– Работы всей не переделаешь, – вздохнула кухарка. – Горе у нас, барышню нашу застрелили. С револьверу. Вот поминки у нас, дел непроворот. Не слыхала, что ли?
Вера покачала головой.
– Мы недавно приехали, с Дерюгина мы.
– Это где такое? – задумалась кухарка.
– Дак за Севском.
– Далеко заехали, разве в Севске работы нет? Тебя как звать?
– Вера я, Вера Федорова, – она опустила глаза, уклоняясь от пристального взгляда кухарки. Та вытерла руки о передник.
– Я Оксана Пахомовна. Жди здесь, – велела она. – Спрошу Лизку.
Ждала Вера недолго – курица едва успела вновь пересечь двор, как кухарка вернулась.
– Елизавета Мелентьевна ждет тебя, – передразнила Оксана. – Прямо барыня, а не экономка. Через коридор пройдешь и направо. Да смотри не натопчи там, Дерюгино!
Вера кивнула и юркнула в приотворенную дверь, только и успев приметить, как кухарка ловко ухватила рыжеперую за нежную шею. Как говорится, зачем курица перешла дорогу? Чтобы попасть в суп.
Миновала кухню, чадную, полную прислуги, которая варила, пекла, резала и строгала, прошла по коридору и пришла в людскую, как по старинке именовали у них комнаты прислуги.
Лизка, Елизавета Мелентьевна, ждала ее там – женщина лет сорока с поросячьим вздернутым носиком и раскосыми, чуть монгольскими глазами. Вид у нее был чуть шальной, и Вера, грешным делом, подумала, что взяли ее в дом не только за профессиональные качества. Впрочем, ее дело не судить, а изучать человеческое в человеках, так что она совершенно спокойно предположила, что у экономки мог быть роман и с Малютиным, и с Мещерским. Она не за этим сюда пришла.
Экономка одобрительно осмотрела ее.
– Здорова ты, матушка, крепкая, – сказала она. – Это хорошо. Работу, значит, ищешь?
– Ищу, Лизавета Мелентьевна, – почтительно склонила голову Вера. – Работа нужна. Тятенька у нас хворый, ему в прошлом годе конь на живот наступил, он лежит, не встает.
– А что ж тебя замуж не взяли до сих пор-то? Нет, что ли, парней в Дерюгино? Ты вон какая здоровая, заместо лошади можешь плуг тащить.
Вера опустила глаза и постаралась пустить слезу. Это было сложно – от экономки несло кислым потом, в горле першило и хотелось чихать.
– Был жених, Ефимом звали, – глухо сказала она. – Сговорились родители, да и я не против была. Да только загибнул он. Поехали они с артелью в Чернигов, он полез на крышу, кровельщик он был, и сорвался. Насмерть и расшибся, хребет переломил себе… как хворост его переломало, ни единой косточки в теле не осталось целой.
