Слезу-таки она выдавила и утерла ее платочком.
– А тятька, значит, уже больной был, мать тебя, глупую, второй раз замуж не снарядила, вот ты в девках и осталась? – подытожила Елизавета. – Жалко твоего Ефима, но мы все под Богом ходим. Про барышню нашу слыхала?
Вера кивнула, но губы поджала – к Ефимушке своему она уже успела привязаться, соколику и обидных слов про него слышать не хотела.
– Вот красавица была, каких не найти, – сказала экономка. – Ровно солнышко. А вот оно как все случилось…
Она вздохнула.
– Ну вот, слушай. Работы полно, это верно. Вторые поминки готовим, а хозяин половину прислуги рассчитал и хозяйственные деньги тож ополовинил, так что взять не могу. Но на сегодня работа есть – надо в жилых комнатах прибраться, Марфа слегла, так что бери тряпку и начинай полы протирать. Аглая тебе покажет, что где. А я тебя копейкой не обижу. Ну так что?
Вера кивнула, мол, дневной приработок лучше, чем вообще никакого, Елизавета Мелентьевна кликнула Аглаю – толстую рябую девку с масляными глазками, та вручила ей тряпку и погнала прибираться.
Ох и наползалась она на карачках в этот день! Прибрались они в гостиной, в жилых комнатах первого этажа, в старой детской, которая была заставлена мебелью в чехлах, в учительских комнатах, где приторно пахло гвоздикой, и во всех кладовых.
Аглая больше болтала и зевала, чем работала, и Вера сразу поняла, зачем она к ней приставлена – следить, чтобы приблуда из Дерюгина ничего не стащила. Но она быстро прониклась к ней расположением, вызнав про горькую судьбу Ефимушки, и вскоре они устроили перерыв – Аглая взяла молока и хлеба на кухне, и они расположились на первом этаже, в гостиной, возле теплой, протопленной с утра голландки.
С кухни потянуло борщом и блинами, а Аглая рассыпала крошки, вздыхала о барышне и рассказывала домовые сплетни – про кухарку Оксану, про Елизавету, у которой с кучером Зосимой были сложные любовные отношения, про старого их дворника Кондрата, который с пьяных глаз чуть не спалил сарай, взявшись выкуривать оттуда ос, про барышню, конечно, тоже говорила, но все пустое, не за что было и зацепиться – как ее обхаживал гимназист, тот самый Шеншин, как ей записочки свернутые все оставлял в ограде, а она нет-нет и пройдет по палисаднику и записочку выдернет. Он и сейчас к дому приходит, не может ее забыть.
– А она его любила, стал быть? А офицер этот – что тогда? – спросила Вера, стряхивая крошки в ладонь и закидывая в рот, точь-в-точь как ее прабабка-покойница из села Дерюгино.
Аглая фыркнула.
– Барышня? Ольга Викторовна? Да она никого не любила! Вот те крест, сколько тут разных кавалеров вилось, ровно осы возле сахара. Да только знаешь что?
Она пригнулась к ней, уперла взгляд раскосых глаз.
– Оса-то самая она и есть. Лицом в мать, а характером в отца – тот ничего не упустит, и она такая ж! Страшная порода эта мещерская, прости господи! Я ее хорошо знаю, ходила за ней последний год, прислуживала! Натерпелась!
Она покачала головой и мелко перекрестилась.
– Да чего уж теперь говорить! Упокой душу рабы твоей Ольги, отпусти грехи ей.
– А что батюшка ее?
Аглая фыркнула.
– Семь шкур сдерет и восьмой не пожалеет. Денег куры не клюют, а ему все мало. Слыхала же? Рассчитал половину людей в доме, а с остальных вдвое больше требует. Я, говорит, скоро приеду и все самолично проверю. Что бы, говорит, дом блестел.
– Так он ко вторым поминкам, стал быть, будет? – уточнила Вера.
Аглая закивала, но тут ее кликнули и она вышла, махнув в сторону прихожей и тряпки с ведром – дескать, там тоже приберись. У Веры уже, признаться, ломило спину и ныли руки, но она послушно взяла ведро и направилась в прихожую. Но быстро ее миновала, перешла в другое крыло и очутилась в обеденной зале с камином. Тишина, лепнина, зеленоватые обои и светло-янтарный мелкий паркет. Синие шторы были опущены, отчего казалось, что зала заполнена морской водой. Большие часы в углу монотонно тикали. И под это гипнотическое тиканье Вера неслышно проскользнула сквозь бирюзовую мглу. Дальше ей велено было не ходить, дальше был хозяйский кабинет. Она проскользнула в дверь, беззвучно закрыла за собой.
Здесь была полутьма – плотные шторы задернуты, газовые рожки погашены. Вера чуть сдвинула штору, и узкое лезвие солнечного света рассекло кабинет. На стене портрет хозяина, он оставался в полутьме, но что-то Веру в нем смутило. Как будто она видела этого человека… Очевидно, это был хозяин, Виктор Мещерский, но где она могла его видеть? Приземистый, широкий, с тяжелым каменным взглядом.
