— А чем мы сейчас занимаемся? — вопросом на вопрос ответил я. — В твоем мире мы одну такую катастрофу уже предотвратили, и отношения у Сербии и Болгарии вполне дружеские. Там у вас, в пятнадцатом году, главное, не сорваться снова на кривой путь хватания всего, что плохо лежит, и держать в узде людей, считающих представителей других наций за испорченных сербов или двуногих обезьян. Все сербское должно быть сербским, и не более того, каким бы лакомым не был чужой кусочек. В восемнадцатом году мы делаем то же самое. Первая катастрофа уже произошла, нужно аннулировать условия для возникновения второй. Местного короля Петра и королевича Александра сюда, в Тридесятое царство, из Салоник уже доставили. Короля бултыхнули в стабилизирующую ванну, а вот инкарнация твоего злокозненного братца ждет решения своей судьбы в стасисе. А то как бы чего не вышло… Обнаружит Небесный Отец этого персонажа в пределах своей досягаемости, и саданет молнией, ибо за четыре года тот не исправил ни одного своего недостатка, а лишь усугубил. Но это должно произойти только в присутствии местной инкарнации твоего отца и брата-близнеца. В сорок втором году сербский вопрос пока стоит на паузе, ибо там я не хочу забегать вперед товарища Сталина. Немцы в том мире сильно умерили свои свирепства и вынудили сделать то же самое усташей Павелича. Как-никак Гейдрих не только мой протеже, но и вассал. Вот когда на Балканы придет Красная Армия, тогда и будем разбираться, сколько кому и чего вешать в граммах. В пятьдесят третьем году товарищ Сталин с моей помощью дурацкую югославскую конструкцию уже разобрал, и сейчас сортирует сербское к сербскому, болгарское к болгарскому и хорватское к хорватскому. Потом — каждому свое: Болгарии и Сербии быть советскими республиками, Словении достанется статус страны народной демократии, а Хорватии придется пройти путь искупления былых грехов и перевоспитания. В мире семьдесят шестого года такое мне только предстоит. Но там все будет тяжелее, поскольку отсутствует такой непререкаемый моральный авторитет, как товарищ Сталин. На этом по известным мирам, пожалуй, все.
— А что будет дальше, после семьдесят шестого года? — спросил Джорджи, слушавший меня будто завороженный.
— А дальше, — ответил я, — сплошной чередой пойдут миры девяностых и двухтысячных, где будет длиться и длиться сербская национальная катастрофа за номером три. Там я, не колеблясь ни секунды, обнажу свой меч в защиту твоего народа и примусь беспощадно убивать американских и европейских высокоумных деятелей, в условиях политического вакуума алчно тянущих руки к мировому господству, а также их миньонов и подхалимов. И тогда случатся такие Балканские войны, что жарко станет самому небу, а некоторые много понимающие о себе отечественные деятели поймут, что лучше добром досрочно убраться с моего пути, чем пытаться цепляться за власть и нарваться тем самым на гнев Божий. И вы, королевичи Джорджи, во всех своих инкарнациях тоже будете рядом со мной в этом деле, если, конечно, захотите. Все, что я делаю в других мирах, это только подготовка к главной битве за будущее вашего народа. Такая вот у меня предварительная программа. Впрочем, рассуждать о том, что там будет да как, преждевременно, потому что конечное решение требуется принимать не с кондачка, по личным историческим воспоминаниям, а на основании данных добытых сателлитами орбитальной сканирующей системы. На этом у меня по данному вопросу пока все.
— Этого достаточно, — сказал Джорджи, — если тебе нужна будет помощь людей, знающих сербский народ, и бойцов-добровольцев, можешь на нее рассчитывать.
Странный сон королевича Джорджи
Как только я пересек границу между мирами (приключение, удивительное само по себе), как вдруг почувствовал, что оказался среди людей, из которых никто не хочет мне зла. Это ощущение было настолько сильным, что мой организм, до того державшийся из последних сил, дал слабину, будто внутри меня разжалась какая-то пружина. Мне было ужасно стыдно демонстрировать перед незнакомцами слабость если не духа, то тела. При этом я даже не обратил внимания на неожиданно появившуюся передо мной девчонку, которая намеревалась на несколько часов уложить меня в какую-то там ванну. Я подумал, что в ванну человека кладут, сняв с него все одежду, и от мысли, что мое обнаженное тело увидят посторонние люди, мне стало стыдно, и я принялся энергично возражать, но оказалось, что с госпожой Лилией в таких случаях не спорит даже господин Серегин.
