Что касается ювелиров и оценщиков, то, когда началась вся эта суета, специалистов такого профиля на службе нашей корпорации было недостаточно. Лишь некоторое их количество пришло к нам из революционной России мира восемнадцатого года. Но этого было крайне мало, хотя эти люди имели высокую квалификацию, а их лояльность не подвергалась сомнению. Дополнительные контингенты удалось получить из мира сорок первого года от нового фюрера Германии Рейнхарда Гейдриха, который сплавлял Серегину соскобленный со всей Европы человеческий осадок. Ювелиры с оценщиками в этой массе, конечно, тоже были, только вот верить этим людям можно было лишь в самой минимальной степени. Как говорят мои новые русские друзья, «доверяй, но проверяй». Для контроля за таким скользким контингентом мы используем новопроизведенных магинь Разума из бывших «мамочек» бывшего же Царства Света. Серегин говорит, что в силу своего происхождения они чрезвычайно чувствительны к любому злу: вожделению, хитрости, алчности и мелочной людской жестокости. Если такая магиня говорит, что с этим человеком лучше не работать, то так и есть. Доступ к сокровищам должны иметь только те специалисты, которые прошли все необходимые проверки. Любой другой подход грозит серьезными неприятностями.
Например, я сама перестала испытывать чувство алчности при виде сокровищ еще после того, как Серегин захватил Бахчисарай. Что-то во мне перегорело, и я стала воспринимать груды злата и драгоценностей с какой-то холодной отстраненностью, чему изрядно способствовало то, что на службе у Серегина у меня и так было все, чего только может пожелать человеческая душа. А большего мне и не надо. Нет ничего глупее, чем участвовать в ярмарке тщеславия, увешивая себя жемчугами и бриллиантами. Чтобы это понять, достаточно уроков мисс Зул и тихого незаметного влияния моего работодателя. Уж у господина Серегина с чувством собственного достоинства все в порядке — недаром все монархи, начиная от Генриха Наварры и заканчивая мистером Сталиным во всех его ипостасях, сразу принимают его за своего. Меня сейчас тоже никто не примет за дочку разорившегося фермера из Новой Англии, и это благодаря урокам мисс Зул, мисс Анастасии, а еще из-за той уверенности, что излучает вокруг себя господин Серегин.
И сегодня я перешла на новый уровень. Очень долго я стояла у этой двери, которая пропускала внутрь кого угодно, только не меня; и вдруг во мне что-то хрустнуло, треснуло, дверь распахнулась, и обожаемый командир сам протянул мне руку, приглашая войти. Сильнее всего на меня повлияло то, что Серегин взял под свою защиту простой народ из весьма грешных Соединенных Штатов тысяча девятьсот семьдесят шестого года Основного Потока. Одно дело — американские женщины и девушки из переданного ему в вечное ленное владение бокового постапокалиптического мира, защищать которых ему положено по должности как провозглашенному императору и просто джентльмену, и совсем другое — поколения моих дедушек и бабушек, моих родителей и их старших братьев и сестер. Дьявол в эти времена сидит уже если не в каждом первом, то в каждом втором точно, иначе как наши морские пехотинцы могли бы учинять во Вьетнаме такое, что раньше могли проделывать только карательные отряды германских нацистов.
А Серегин все равно берет этих людей под свою защиту, и даже американских военных по возможности обещает не убивать до смерти, намереваясь изгнать дьявола из всего нашего народа, как когда-то изгнал его из Мэри Смитсон. Он поставил себе невероятную цель — отмыть всех наших черных кобелей добела, ибо его Господин желает не смерти грешника, а его исправления. Почувствовав это всей своей сущностью, я ни минуты больше не могла оставаться за пределами Единства — мое место было в первых рядах тех, кто борется за будущее моего же народа. И именно это искреннее чувство раскрыло мне ранее запертые двери и позволило войти в святая святых. Гордись, Мэри — теперь ты госпожа акционер, составная часть той огромной силы, что способна изменить к лучшему судьбы даже самых несчастных и запущенных миров. И там, куда она приходит, ничего не остается таким, как прежде: злые царства рушатся в прах, добрые же возносятся на невиданную высоту.
