Лилия не двигалась с места, но не знала, что предпринять. Она чувствовала, что расставаться им сегодня – сейчас – нельзя, что тогда всё вновь может пойти по-старому и тогда кто знает, к чему придёт?
Девушка вспомнила о погибающей роще миртов.
–Меня не надо провожать, – сказала она. – Я хочу с тобой пойти.
Лилия ожидала от друга вопросов «Зачем?», «Что за глупости?» и других его любимых к ней обращений, но Эльдалин молчал, не глядя на неё. В свете ещё не затушенных ламп девушка видела резко очерченное тенями лицо его и не могла определить выражения.
–Если пойдёшь за мной, обратно – точно заблудишься, – сказал эльф, отворачиваясь от неё и собираясь уйти.
–Не заблужусь, – бросила на это Лилия.
Эльдалин коротко оглянулся и, ничего больше не сказав, пошёл прочь со двора конюшен.
Лилия молча шла за эльфом на два шага позади. Она продолжала думать, как теперь поговорить? Друзья их, Лилия знала, направляются туда же или уже ждут, потому как она потеряла их из виду под конец тренировки.
–Зачем ты за мной идёшь? – не оборачиваясь, спросил эльф, разорвав почти звенящую тишину, которая оттенялась лишь шорохом шагов.
Лилия упёрлась взглядом в его спину.
–Мне так хочется.
Эльф повёл плечами.
–Тоже думаешь, что я схожу с ума? – снова услышала Лилия его слегка насмешливый голос.
–Так никто не думает, – возразила она.
Эльдалин наконец остановился и, обернувшись, смотрел теперь на неё.
Лилия, встретив его взгляд, сперва тоже остановилась на секунду, невольно стараясь сохранить дистанцию между ней и эльфом, которая, хоть ни один об этом не задумывался и не догадывался, существовала постоянно. Однако через мгновение девушка снова двинулась с места, и через пару шагов остановилась уже рядом с Эльдалином. Он слегка приподнял бровь.
–Тебе, должно быть, плохо и тяжело, но я знаю это только по тому, что видела сама и что мне сказали. Я хочу поговорить, но не знаю, как к тебе подступиться.
Сказав это совершенно спокойно и даже покорно, словно признавая какую-то свою оплошность, Лилия почувствовала, что краснеет – она не привыкла объясняться с кем-либо, тем более так прямо, но теперь не видела иного способа.
Эльдалин сначала был почти её отражением, смущённый прямотой подруги. Конечно, он мог защититься от её изучающего, но всё-таки сомневающегося взгляда грубостью, прогнать. Мог притвориться опять равнодушным и действительно задать девушке вопросы, которых она ждала, съязвить.
Но что-то не позволило ему повести себя подобным образом. Сейчас, когда ему стало немного лучше от занятий и привычной уже её компании, его разум был вполне ясен, но тем отчётливее увидел Эльдалин своё положение. Он знал совершенно точно всё – зачем она идёт за ним, почему так смотрит… Лилия ни о чем не спрашивала, сама с собою разрешив все сомнения, касавшиеся его.
Эльдалин видел её растерянность и обеспокоенную серьёзность, видел, что Лилия не ершилась на тот тон, которым он говорил с ней постоянно. После этого и после последних сказанных ею слов он почувствовал себя слабее и несчастнее, чем когда-либо. Не вдруг, но понемногу, нарастало в нём вновь болезненное, странное чувство, мучившее его, вызывавшее в нём отвращение к самому себе.
К его удивлению и испугу он не мог с ним справляться более усилием воли и сдержанностью, оттого и лишился чувств и опасался этого теперь.
Эльдалин остро ощущал свою неполноценность, неспособность на что-то такое, что доступно было его друзьям.
В тот день и час, когда жизнь их поменялась и обосновалась здесь, в крепости – задолго до того, как они обнаружили врагов себе в калиантах, и тем более задолго до появления здесь Лилии – он нашёл в своём сердце злость и обиду на то, что никак нельзя было предвидеть, как бы ни хотелось. А что не заполнено было ими, большая его часть, оказалось совершенно пустым. Но его сила и гордость не позволяли ему принять этого. Эльдалин запер её, пообещав, что никогда больше не допустит подобного ни для себя, ни для остальных.
Дав себе слово, эльф сдерживал его – уверенно, упорно, так, как мог только он. Воспитывал юных, сдерживал старших. Внимательно следил за равными себе. И в каждом к ужасу своему находил такую же пустоту, которая была и при нём, но запертая, забывалась.
Каждый медленно, неуверенно заполнял её после перенесённого горя. Медленно вспоминали они друг о друге, стараясь вновь объединиться хотя бы тем, что каждый из них что-то потерял. Только Эльдалин не старался сделать этого, заботясь о том, чтобы поскорее случилось это с остальными и чтобы ничто не разрушило хрупкие, вновь возводящиеся связи эльфов с жизнью и друг другом. Ничего не изменилось в нём внутренне, выливаясь однако в спокойствие, непоколебимость и упорную уверенность.
