Это не было ни напрасной жертвой, ни иллюзией всеспасения. Эльдалин тогда не мог и не желал по-другому. Он всегда был командиром по чину и защитником-покровителем по натуре. На него надеялись, на него зачастую равнялись. Вот и тогда, глядя на то, как он, как всем думалось вполне искренне, справился со своим личным горем и тянул всех за собой, многие скорее оправились. Скорее в них поднялась сила, воля, даже азарт к новой жизни, к тому, чтобы следовать во всём за своим командиром.
Пришлось терять друзей и после. Однако, сами или вдохновлённые примером, остальные спасались от грозившего захлестнуть их отчаяния, взрастив в своих сердцах любовь к новой жизни, с таким трудом устроенной. В сердце Эльдалина она тоже жила, но без его помощи, невольница, не смогла заполнить пустоту, которая тоже разрасталась. Эльф не заботился о ней, полагая её делом забытым, занятый своими обязанностями. Но где-то в глубине души он боялся «открыть» и посмотреть, что же становилось с запертой его душой и любовью, прозябавшею вместе с пустотой в тесном ящике с десятками засовов.
Эльдалин постепенно осознавал, что, будучи со всеми и за всех, на деле оказался в одиночестве сам с собою, и единолично был в этом виноват.
И чем дальше, тем сложнее становилось воплотить его позднее намерение позволить себе отринуть излишнюю теперь гордость, лишние усилия, спасти – уже самого себя. Но в этом и заключалось главное. Ради себя ему трудно, почти невозможно было встать на путь борьбы, на который он ступил ради других.
То, что случилось в итоге, стало результатом стечения обстоятельств. Надвигающаяся неясная угроза, появление девушки, а вслед за этим – оживление, новая привязанность… Чего стоила та глупая выходка – пойти в лес за клубникой! Пусть всё равно с мечами, пусть не без осторожности, но без опаски. Смешно, наверное, но именно эту лесную клубнику Эльдалин вспоминал чаще всего.
Тогда они словно стали вновь дружны, и получилось всё так просто и вместе с тем необыкновенно, как весеннее цветение – неоспоримое и естественное, но всё же с волнением ожидаемое и встречаемое удивлением и восторгом каждый раз, как впервые, словно верилось уже в вечную зиму.
Эльдалину казалось тогда, что и он теперь совершенно точно вместе со всеми. Лилия упорно считала его другом, как Эльдалин ни сопротивлялся. Это дало ему повод думать, что то, к чему он с такими усилием стремился, наконец случилось. Сам себе он стал казаться тем же: строгим и всё же язвительным и иногда решительно невозможным, но прежним, позволяющим себе чувствовать и жить не только потому, что было положено и нужно.
Однако медленно приходящее понимание того, что это не так, превращалось в нарастающую и так мучившую его тоску. Она приводила в отчаяние, порой заставляла забываться в надуманных и совершенно ненужных делах.
Разве мог он решиться на то, чтобы просить помощи? После стольких лет стыда из-за того, что единственный он не смог с собой справиться, позаботиться о себе?
И всегда в моменты таких размышлений Эльдалин забывал о том, что в пережитое ими отчаянное время никто не справлялся один. Каждому нужна была помощь – братьев, товарищей. Он сам помогал, так почему не допускал того же для себя?
Со слепым упорством Эльдалин старался держаться, как прежде. А после – ссоры, растерянность… а теперь даже обморок, о многом догадывающиеся, устремлённые на него глаза друзей… и вот этот, пронзительный и почти испуганный взгляд, от которого труднее всего ему было отворачиваться.
Тоска многих лет для эльфов бывает смертельна, но тем мучительнее, что одолевает она долго.
—Оставь это. Иди домой, если действительно знаешь дорогу, – с трудом сказал Эльдалин, развернувшись, чтобы уйти. Снова.
«Как же вы любите отправлять «домой». Подальше от себя», – подумала Лилия. Вспомнила Финеля и Лизеля.
Она догнала отошедшего на несколько шагов Эльдалина и продолжила молча идти рядом с ним.
А эльф сейчас, как никогда, ненавидел себя. Эльдалин желал помощи, и от неё, и от остальных, желал принятия… прежде для самого себя, ведь друзья, он видел, любили его и нисколько не винили ни в чем. Но пересилить свою натуру теперь оказалось невыносимо трудно.
Сам не замечая, как не замечают обычно всякую нехорошую привычку, Эльдалин сдерживался, но лицо всё-таки выдавало, пусть отчасти, его состояние, и Лилия видела это, но тоже боялась теперь делать что-то, боялась разозлить, смутить.
Это тоже было глупо, и каждый размышлял над своей глупостью в полном молчании. Но Лилия, не обременённая ничем, кроме беспокойства и стеснения, нашлась.
–Ты извини… заранее. Мы с Манелем были у твоего дома сегодня. Искали тебя.
Эльф не ответил на это, и девушка продолжила.
–Твои деревья мы обрезали и подлечили. Паутинный клещ если не мёртв, то точно пьян от вина, которым его облил Манель, – Лилия усмехнулась, и, снова взглянув на шедшего рядом друга, со спокойной улыбкой добавила: – На следующий год, весной, они зацветут.
Почему-то эта последняя, наивная и простая фраза сильнее всего подействовала на Эльдалина.
