Мы с бабушкой долго сходили с автобуса, стаскивая сумки, устраиваясь на обочине, потом конспиративно ждали, пока он заведется вновь и, пофыркивая дымом, скроется за поворотом – («А зачем ждать?» «Кому какое дело, куда именно мы пойдем, минуту постоять не можешь»), и, подхватив сумки, начинали восхождение по длинной красной дороге ввысь.
Кругом был просторный серо-зеленый мир, продуваемый несмелым ветерком, толпа мягких холмов, перевитых глинистой нитью сельской дороги – расчесанные пряди чайных рядов с пышными зарослями папоротника, кустами зверобоя, редкозубыми гребнями кипарисов и посаженными то там, то сям в эту податливую сонную зелень домами-близнецами.
Мне идти было весело – прыгая с камня на камень, шмыгая вокруг бабушки в кусты, следя за мошками и собирая крошечные голубоватые цветы («Не рви, коза, кому говорю! Все равно через минуту выбросишь!»); так азартно было убегать вперед, к чужому забору, подпрыгивать, пытаясь увидеть шумно хрумкающую корову, посидеть на чужой рассохшейся лавочке и положить руки на горячий от солнца железный, врытый в землю стол на обочине дороги – для путников.
Мне-то было весело, потому что легко, даже собственный вес еле удерживал – а бабушке все-таки тяжеловато.
Сумки у бабушки были всегда неподъемные, по одной в каждой руке («В гости к людям едем, как можно с пустыми руками») – там были всякие неинтересные для меня пачки с крупой, сахар, куски ткани на халаты, печенье и конфеты, да все что угодно – бабушке было приятно оделять всех родственников, которых я не всегда и по именам-то помнила, а она – всех, всех безоговорочно, с датами, подробностями рождений, болезней, свадеб, с ответвлениями в еще более дальние фамильные дебри, с каждым из них могла говорить часами, качать головой, выслушивая невыносимо скучную для меня бодягу на сбивчивом деревенском языке.
Мне все это приходилось выслушивать даже по два раза – второй раз уже в бабушкином пересказе, когда она сядет по приезде домой с мамой и с наслаждением, обстоятельно проведет вечер новостей из деревни.
Я болталась всегда неподалеку – бабушка была мне нужна как постоянный бесперебойный источник энергии, слушала вполуха, как морской прибой, и думала, что эти бесконечные разговоры – неотделимая часть жизни взрослых женщин, и, когда я вырасту, мне тоже придется вот так в неделю-две раз совершать наезды к родственникам, навещать каждого по отдельности, выслушивать все их жалобы на жизнь и потом кому-то пересказывать.
А пока мне можно было делать что угодно – например, идти по дороге долго-долго, залезать в чайные плантации, растирать пахучие листочки в пальцах и рвать странные чайные плоды, пробовать их тайком на зуб и сплевывать горечь, отдыхать с бабушкой возле родничков, умываясь ледяной водой и напиваясь ею до бесчувствия, и все ближе и ближе подходить к знакомым обжитым местам – туда, где в один ряд стояли дома родни.
Бабушка в первую очередь шла в самый конец улицы – к дяде Джемалу, потому что мы у него оставались ночевать чаще всего: он присматривал за бабушкиным садом, и от его дома было ближе всего туда идти.
Эту часть путешествия я стоически терпела: визги, объятия, непрошеные слюнявые поцелуи, бесконечные вопросы – «как ты учишься, отличница?! – врачом станешь! когда выйдешь замуж, на свадьбу позовешь?»
Господи, сколько можно спрашивать одно и то же! Но бабушка зорко следила, чтобы я вела себя в рамках ритуала и не выделывалась, потом тащила в ванную и умывала и себе, и мне лицо с мылом – она была брезгливая и терпела ужасные поцелуи только из вежливости.
Потом меня с детьми выпускали во двор, сами садились поговорить, обменяться подарками, накрыть на стол, и я знала, что бабушкино недремлющее око следит за мной с неба: что бы я ни делала и как далеко ни забралась, ее высокий резкий голос настигал меня и возвращал в безопасное положение.
Иногда мы перебирались на холм напротив – там жила вторая половина родни, разделяло два холма крошечное ущелье с ручьем посередине, и можно было попасть туда двумя путями: длинный вариант – по обычной дороге, и второй – напрямик, через ручей, кусты, обвитые колючками, сначала скользкий спуск и потом крутой подъем.
Там было больше детей и гораздо веселее, к тому же местность не просматривалась так четко и можно было слинять от бабушки хоть в лесок неподалеку.
В тот раз мы поддались на уговоры и остались ночевать у дяди Ризы.
Я очень любила дядю Ризу, выделяя его из многочисленных маминых двоюродных братьев – был он какой-то особенно опрятный, белозубый, красивый – как полковники у Маркеса, это я позже поняла. Когда я свалилась в его доме с лестницы спиной на железную печку, он быстро и искусно успокоил меня и заткнул голосящих баб: «Что вы ребенка пугаете, с ней все хорошо – да, ты же молодец? А ну давай мы с тобой пойдем гуся дразнить».
