Но все-таки мне пришлось принять в строительстве самое живое участие.
– Русико только что родила, бабушка ей помогает, у мамы – экзамены, потом полевая практика, – перечислил папа все причины, по которым выходил единственный расклад: кормить рабочих, занятых на стройке дома, придется мне.
– Па!!! У меня каникулы! – ошарашенно напомнила я.
– Тебе уже одиннадцать, – парировал папа. – В мое время такие девочки уже всё хозяйство вели!
– О-о-о-о-о, – разочарованно протянула я, впрочем – не слишком яростно, потому что папа меня уважал и даже намерен был доверить такое важное взрослое дело.
– Не переживай, – утешил папа, – на море будем ходить, или… или лучше на речку, и мороженое покупать, а с детьми ты и так играешь.
– Па, ну я же не умею, – неуверенно попыталась я выложить последний козырь.
– Ты у меня самая толковая, – прикрыв веки, побил все козыри папа. – Я бы сам готовил, но днем-то мне работать надо, а без обеда рабочие такого понастроят, что не дай бог.
Кажется, мне никто ничего не предлагает, а просто ставят перед фактом.
– Этот ребенок будет ваших рабочих кормить? – не скрыли неодобрения соседки. – Попросил бы нас – что мы, не люди, что ли?!
– Эта девочка получше вашего все умеет, – надменно отрезал папа.
Я смутилась и стала размером со спичечный коробок.
На обед я пожарила курицу с картошкой и нарубила огромную миску салата из помидоров и огурцов.
Рабочие ждали обеда, повесив носы: глядя на лохматую козявку в шортах, они ждали максимум горелой глазуньи.
– Ва, – восхитились они при виде старательно сервированного стола.
Старший мастер Ниаз недовольно пожевал крылышко и громко пожаловался на гастрит.
Я съежилась и пошла на свое тунговое дерево ждать папу.
– Хозяин, – высказал вечером претензии Ниаз, – я не нанимался в бирюльки играть, у меня тяжелая работа, и питание должно быть горячее – я без первого не могу!
Папа смерил его взглядом и пообещал:
– Будет тебе первое.
Утром папа дал мне подробные указания по поводу борща: я запоминала с ходу, в конце концов столько раз наблюдала живой процесс!
Косточку с мясом сварила, капусту нашинковала, свеклу с морковкой потушила.
Под конец, пыхтя, еле проворачивала половник в огненной лаве, но зелень, соль и аджика были отмерены как положено.
– И это весь ваш борщ? – хмыкнула я, раскладывая порции – по куску красноватой отварной говядины, побольше картошки и гущи, и под конец – по два половника жидкости.
– Ох, как хорошо, – причитал Ниаз, наворачивая моего изделия, – с ума сойти, я такого борща с Одессы не ел!
– О, ты бывал в Одессе? – расцвел папа. – А как тебе тамошний оперный театр? Я вот вполне мог бы спеть «Смейся, паяц»!
– Не знаю, – скривился Ниаз, – при ребенке не хочу рассказывать, но у меня там была такая женщина! Профинтил за месяц все, что заработал за сезон, – какая была жизнь!
Папа сник. Эти пошлые люди не интересовались высоким искусством.
– Если бы таким борщом мы Ахмеда и Рифата кормили, они бы не хуже дом построили, – буркнул он, выйдя во двор, и пнул брикет, который тут же раскололся надвое.
Он скучал по своей вольной архитектурной карьере, украшенной присутствием тонких, чувствительных единомышленников.
Дом мы в конечном итоге построили странноватый: второй этаж никак не мог вырулить из гипнотического влияния нижнего, лестница получалась почти вертикальная и грозилась осуществить папино предсказание насчет вероятного слома шеи. Но как он мог получиться другим, если план чертили бухгалтер и двое пьяниц, а обеды варила шмакодявка одиннадцати лет?!
Но дело на этом не закончилось.
Ведь были возведены всего-навсего стены, вставлены окна и двери – «каракошка» по-деревенски, ну и сверху поставлена жестяная крыша, которая адски нагревалась на солнце. Поэтому с течением времени возникла необходимость в ремонте: семья требовала унитаз и ванну. Папа тянул время, отнекивался и отмалчивался, но родня наседала.
