Она приняла участие в голосовании. Ее выбор был продиктован не страхом, а холодным расчетом. Она написала два имени: Виктор и Лина. Не потому, что хотела их убрать. А потому, что они были самыми сильными. Она хотела проверить их реакцию на гипотетическое предательство. Это была просто постановка эксперимента.
Но голоса распределились иначе. Проиграли Фрэнк и Сара.
После того как все закончилось и люди, схватив свои драгоценные баллоны, разошлись по углам, образовав невидимые, враждебные границы, Ева увидела Сару. Девушка сидела на полу, сжавшись в комок, и задыхалась. Не от нехватки кислорода — его уровень в отсеке еще не упал критически — а от паники. Ее грудь вздымалась в быстрых, судорожных, неэффективных вдохах.
Ева подошла и села рядом. Она действовала по протоколу.
— Сара, — ее голос был тихим, мягким, выверенным, полным симулированного сочувствия. — Посмотри на меня. Дыши со мной. Медленный вдох… и выдох…
Она положила руку девушке на плечо. Кожа была ледяной и липкой от пота. Сара подняла на нее глаза. В них был такой животный, первобытный ужас, такая бездна отчаяния, что на долю секунды профессиональный фильтр Евы дал сбой.
Она почувствовала укол.
Не симуляцию эмпатии. Не расчётливое сострадание. А настоящую, острую, физически неприятную жалость. Чувство было чужеродным, как вирус в стерильной операционной системе ее сознания. Оно вызвало почти тошноту, системную ошибку.
Она заставила себя не отдернуть руку. Она продолжала говорить успокаивающие, бессмысленные слова, но ее мозг уже лихорадочно анализировал сбой.
Она продолжала утешать Сару, мягко поглаживая ее по спине. Но ее взгляд, скользнувший по расколотой группе, был уже холодным и отстраненным. Марк в углу, качающийся взад-вперед и что-то бормочущий. Алекс, пытающийся организовать «командные обнимашки» с теми, кто еще готов был с ним говорить. Фрэнк и Сара, изгои, обреченные делить каждый вдох.
Саботаж шел по плану. Кассиан получил свой конфликт. Ее наниматели — свой компромат.
Но неприятный привкус жалости во рту — это была новая, непредвиденная переменная. И она ей очень, очень не нравилась.
Глава 4. Паутина Прошлого
Кассиан сдержал слово. Влажность подняли.
Это не было похоже на пар или туман. Это было состояние воздуха, его новая плотность. Он оседал на коже невидимой, липкой пленкой, и каждый вдох ощущался так, будто легкие наполняются не кислородом, а водой. Холодный пот блестел на клепаных переборках жилого отсека, и капли, тяжелые, как ртуть, срывались с потолочных балок с аритмичным, сводящим с ума упорством. Кап. Долгая пауза. Кап-кап. Тишина между этими звуками была не пустой — она была густой и тяжелой, как мокрое сукно, пропитанное ожиданием. Она не давила. Она душила.
После голосования за кислород, после того, как в углу, синея, зашлась в беззвучном кашле Сара, группа перестала существовать. Остались только атомы. Движущиеся в одном пространстве, избегающие смотреть друг на друга, словно предательство стало воздушно-капельной инфекцией. Одежда, влажная и холодная, липла к телу. Запах старого, вспотевшего железа смешивался с едва уловимой нотой подвальной плесени, которая сочилась из вентиляционных решеток вместе с рециркулированным воздухом.
Лина сидела на краю своей койки, подогнув под себя ноги. Она не замечала ни влажности, ни запаха. Ее мир сузился до размеров металлического ящика, на котором были разложены сокровища: серебристое лезвие скальпеля, несколько хирургических игл в стерильной упаковке, катушка шовного материала и три ампулы кеторолака, за которые она была готова убить. Она методично протирала каждый предмет клочком ткани, выменянным на половину пайка. Движения были выверенными, механическими, отточенными до автоматизма. Ритуал. Единственный способ занять руки, чтобы они не сжались в кулаки. Единственный способ занять разум, когда он отказывался молчать.