– Взял в заповедной библиотеке почему-то именно такую книжку, не знаю… Но, как говаривал Петров, нет ничего случайного. Присловье из «Вакханок» Еврипида «Безумье? Пусть! В нем слава Диониса!» – мне пришлось по душе… И вообще там такой накал, царь Пенфей, что ли, или Ценфей, не верит в Диониса, и вакханки его загоняют на елку. Он там сидит на верхушке, как… как шаман Мишка Мальчакитов! А вакханки рыкают медведицами, носятся внизу, хотят его разодрать… Вот когда мы пошли искать Мишку, то за Покосами и обнаружили его… Его медведица, что ли, загнала. А с ней медвежата… И они к нам, любопытные… Ну, лесничий Андрейченко и стрельнул – да угодил в голову Мишке. Есть подозрение, что это он так специально взял повыше, углядев Мишку на сосне. Черт его знает… Только я сейчас сам, как тот Мишка. Уже почти в бегах… Костю Буряева повязали. Но неужели Влад ничего не может предпринять?..
Кристина отрицательно качает головой.
Шустов ударяет ладонью по столу.
– Вот где настоящая трагедия разыгрывается-то!.. И я возьму и не вернусь в Питер. Вот будет трагикомедия-то.
– Надо спокойно все проанализировать, – отвечает Кристина.
Шустов машет рукой.
– Да что!.. Козе понятно, подкопались под Влада, а тогда и «Трех белых коней» схватили под уздцы. Давно зуб точили.
Некоторое время они обсуждают это. Перед обедом Кристина тщательно собирается, заново красится. У нее прощальный обед с коллегами. Шустов тоже должен был пойти, но, разумеется, теперь об этом нет и речи.
Кристина уходит. И Шустов до вечера валяется и смотрит телевизор, перескакивая с программы на программу, бессмысленно слушая то арабский говор, то английский, то испанский, итальянский, корейский, китайский, японский… Иногда мелькает российская программа, но это вызывает зубную боль, и Шустов мгновенно переключается.
А снег за окном все падает, летит на шпиль и черепицу церковной крыши.
Кристина возвращается вечером, от нее попахивает спиртным, она меланхолична, расслаблена. Шустов злится. Но старается не подавать вида. Расспрашивает о пирушке, едко вышучивает ученую братию, потом начинает костерить Костю Буряева, законы, Путина, Влада, проклятые девяностые годы и еще более проклятые двухтысячные, весь этот капитализм, весь этот дух стяжательства…
Он говорит, что одурел в номере, ему нужен глоток… глоток…
– Ясно чего, – замечает Кристина.
– Воздуха! – кричит Шустов. – Пойдем?
– Я устала.
– Ну да, истратила силы на Юнга, Карл! А твой без пяти минут арестант глотает пыль.
Кристина закрывает глаза и так и сидит у стола, подперев рукой голову. Шустов видит ее профиль и осекается. Все-таки она хороша, думает он. Собирается и уходит. У гостиницы служащие в одних костюмах, простоволосые, разгребают лопатами снег. Снег падает на их черные головы.
Шустов проходит мимо кафе. И в следующее он не заходит. Действительно, ходит и дышит, смотрит на далекие крыши небоскребов, на заснеженные сосны. Эти дома и впрямь как горы. Шустов вспоминает, как сидел у окна в заповеднике и выводил буковки при желтом свете керосиновой лампы, они складывались в синие линии его первой повести «Первый снег». Кристина тогда уезжала в Питер на несколько дней. И в тоске по ней он сочинял там что-то…
Для кого-то и этот снег первый. Но не для Шустова. Он это ясно понимает. Линия букв оборвалась… Началась новая – линия шуршащих денег… А вот – линии мокрого снега. Снегопад вьет свои пряди, в этом есть что-то вечно завораживающее, неизъяснимое. Но ведь это же просто снег. Снег – особое состояние воды. Почему же снегопад всегда вызывает странные чувства? Так было много лет назад, когда снег падал, озаряя все мерцающим светом в зимовье: стол перед окном из грубых плах, керосиновую лампу, бревенчатые стены, нары с пихтовыми ветками, железную печку, дрова, куртку на гвозде в стене. Снегопад освещал все в зимовье даже ночью. Шустов помнил, как поднялся один на гору с лесопожарной вышкой и зимовьем еще по чернотропу, а ночью открыл глаза в зимовье с остывшим воздухом, пропахшим табаком и смолой, и подумал, что уже наступило утро, но на самом деле просто выпал первый снег. И чище этого снега не было уже ничего в его жизни. Эту-то гору он и назвал горой Бедного Света. Но и сейчас посреди гигантского чужого города, похожего на город будущего, снегопад снова томит какой-то тоской… Наверное, это тоска по несбывшемуся. Шустов все отдал бы, чтобы вновь оказаться на горе Бедного Света.
Но это невозможно.
И надо смириться с тем, что все прошло. Остается лишь покориться заключительному акту этой пьесы. Когда-то Шустов оказался на судьбоносной развилке, ну как былинный путник перед камнем у трех дорог. И выбрал – эту. Теперь ее надо пройти до конца.
Он возвращается в номер. Кристина читает что-то, лежа, при свете лампы. Глядит поверх очков на него.
– Трезв как стекло, – отвечает на ее взгляд он.
Раздевается и ложится рядом. Кристина еще немного читает, потом гасит свет. Они лежат в темноте.
