– Ты прибыл к нам за три тысячи километров из Кельна, чтобы уничтожить таких же парней, как сам. Посмотри, кого ты сегодня хотел убить. Тебе Гитлер обещал их земли, а тех, кто выживет, сделать твоими рабами. Так? – немец еще ниже опустил голову. – Накормить бы тебя этой землей! Знай, патронов у меня было полно, но мы подранков не добиваем, – помолчал, потом громко по-русски для остальных: – Парнишке девятнадцать, шестой вылет бортстрелком, ранен. Верит, что воевал за Германию… Земли нашей захотелось. А вот хрен! Не угадали ни Гитлер, ни этот Ганс. Налейте ему и хлеба дайте закусить… Выпей, фельдфебель, за нашу победу!
Пленный держал в руке стакан, а Охрименко стоял рядом с куском хлеба и со шматком сала сверху, ладонью снизу вверх подсказывал, что надо сделать с водкой. Мелкими глоточками тот стал пить. Пытался остановиться, но Мародер был начеку. Пил ли этот юнец вообще, никто не знал, но что так, как сейчас, – никогда, уверены были все. Закашлялся, аж слезы выступили. Жадно зажевал хлебом.
– Отведите в медроту, пусть рану обработают и перевяжут. Потом в караулку, там посидит до прибытия оперативников.
Когда дверь за пленным закрылась, встал замполит:
– Позвольте, товарищ командир? Наливай, мужики, стременную. Я с Игорем Семеновичем пуд соли съел, знавал его и рядовым летчиком, и исполняющим обязанности командира полка. Ни разу не усомнился ни в его профессионализме, ни в человеческих качествах. Даже не знаю, что пожелать соседнему полку и его командиру? Укрепления воинской дисциплины? За это уже столько выпито, что не поможет! – летчики засмеялись. – Желаю удачи!
Выпили все, даже те, кто до этого только пригубливал. Неожиданно за столом кто-то из первой эскадрильи сильным голосом запел:
Вся столовая дружно подхватила:
Бессонов помнил эту песню с детства и с удовольствием пел с остальными. Не знал, домашняя это заготовка или экспромт, но он в который уже раз открывал для себя своих подчиненных. Никак не думал, что пролетарии, которыми, в сущности, являлись его пилоты, за столом поют старинные казачьи песни.
Какая-то пружина подняла его с места, он подошел к Мелешко, положил ему руку на плечо. С другой стороны встал замполит, поднялись остальные. Последний куплет закончили стоя в общем кругу, в который не смогли, но наверняка очень хотели встать и поварихи, выглянувшие из кухни.
Одна из них, Настена, подошла к Павлу сзади и что-то сказала на ухо. Тот извинился и бросился в подсобку – звонила Александра.
– Еле дозвонилась… Какие-то новые позывные… Здравствуй, Паша. Ты как?
– Все хорошо, любимая, только скучаю…
– Не ври, некогда тебе скучать… От скуки сегодня четырех фрицев сбил?
– ???
– Пока тебя звали, мне девочки все рассказали… Бес такой, Бес сякой… А сам мне рассказывает: «Сижу сиднем на КП!»
– Сами налетели…
– Знаю уже… И что ни одной бомбы на аэродром, тоже знаю… Молодец, горжусь тобой, но очень переживаю. Ты мне плохо снишься последнее время. Ты хорошо себя чувствуешь?
– Ты сама-то как? Как Иван?
– Я нормально, а сын подрался в саду. До фингала и крови из носу. Из-за чего – молчит. Нянечка сказала, что один мальчишка ляпнул, мол, нет у него никакого отца, и врет он про героя…
– Значит, бился за честь семьи. Это достойно. Прилечу – обязательно схожу с ним в сад.
– Когда?!
– Пока не знаю…
– Узнай… У нас новый самолет. Директор два раза привет передавал. Говорит, хотел бы услышать твое мнение.
– А вот это уже повод поговорить с комдивом…
У Шуры в голосе появилась обида. Явно напускная:
– Так и знала, как только самолет, то сразу… А проведать беременную жену для него не повод!
– Для меня – самый важный и самый дорогой, не сомневайся, любимая. Самолет – это для начальства.
– Тогда другое дело. Люблю тебя и жду каждую секундочку!
– Целую, – Бессонов положил трубку.
Удивительно тихо. В столовой пусто. Поварихи и официантки молча гремели посудой. Чуют, бестии, чье сало съели! Ладно, вашими язычками я позже займусь. Живите пока.
Вышел на улицу. Подморозило, но не сильно. Неуловимый запах весны висел в воздухе.
Невдалеке курили двое. При ближайшем рассмотрении оказались Мелешко и Хренов. Последний загадочно улыбался.
– Я тут подумал, может, мы того… в узком кругу…
– Я тебе, Алексей Михайлович, дам «того»! Игорю Семеновичу завтра с утра пред светлые очи комдива, а затем перед своим полком стоять. Первое впечатление потом долго исправлять придется.
– Что уж, и спросить нельзя?
