– Пал Григорьевич, ты не прав. Ты свои погоны получил, защищая Россию. Они тоже Родину защищают. Наоборот, вижу в этом определенный символизм и преемственность. А если кто рот откроет, у тебя замполит есть, разъяснять политику партии – его хлеб.
– Все так, но у меня к погонам слишком… трепетное, что ли, отношение. Мне самому захочется злослова, хама или остряка поставить на место. С другой стороны, ему двадцать лет внушали, что золотопогонники – враги.
– Стоп! Не суди о полку в общем. Золотопогонник, говоришь… Побольше бы таких! Ты как никто другой не словами, а делом показал, что такое Родину любить. Про честь офицера тоже. Давай так: вручи погоны мне. Приму как честь и доверие. Остальным сам раздам, но знай: многих… а по мне, так почти всех, обидишь недоверием.
Дошли до командного пункта, спустились вниз. Народу битком. Замы, комэски, командиры отдельных подразделений, начальники служб. Начальник штаба построил их в каре вокруг стола. На нем выложены погоны с уже прикрученными звездочками.
Павлов прокашлялся:
– Позвольте мне?
Не торопясь полез в командирскую сумку, достал оттуда лист бумаги и пару погон. Лист отдал начальнику штаба.
Тот, удивленно пробежав глазами, зачитал приказ о присвоении командиру авиационного полка Бессонову Павлу Григорьевичу звания «полковник». Народ радостно загалдел. Раздались недружные аплодисменты. Павлов подошел и вручил Бесу погоны. Совсем не уставным движением тот поцеловал их и прижал к груди. Своим незапланированным жестом он выразил все – радость, благодарность, гордость. Он так и стоял, пока начальник штаба с Павловым не вручили всем присутствующим их погоны. Очнулся, когда его новый штурман спросил:
– Разрешите пару слов, товарищ командир?
Прокашлялся и в абсолютной тишине заговорил:
– Первые дни в госпитале не помню. Ни встать, ни повернуться… Вначале кололи какую-то дрянь – ничего не чувствовал, больше спал. Сестры переворачивали с боку на бок, сам не мог. Потом колоть прекратили, и я от боли взвыл. Был бы пистолет, застрелился бы… А тут к нам в палату молодого летчика положили, из штурмовиков. Комсомолец полка. Ему пулей знатно зад развальцевало, но язык не пострадал. Сутки напролет рот не закрывал. Так я о чем? Нам радио не надо, этот трындит без устали. И такой весь из себя героический, что неудобно перед ним лежать. Потом раз – прикатывают его с перевязки, положили на кровать, а он молчит. Полчаса молчал! Ну, думаю, готов! Приподнимаюсь на локте, а он живой, в мою сторону косится. «Чего заглох?» – спрашиваю. «Вы, товарищ майор, правда из 387-го истребительного полка?» – «И что?» – спрашиваю. Он тоже еще не ходок, но заелозил, встать хочет. «Да лежи ты! Что сказать-то хотел?» – «Мы – штурмовики – работаем по земле, а «мессеры» по нам… Стрелки больше трех вылетов не живут, летчики ненамного больше. Война… Привыкли… А тут раз отработали без потерь, другой, третий… «Мессеров» полно, но нас не трогают. Точнее, им не до нас. Оказалось, три раза нас прикрывал ваш полк. У нас говорили: полк асов, гвардейцы, и почему-то еще – черти! Мы на комсомольском собрании приговорили: кто летчиков этого полка встретит, чтобы в ноги поклонился и проставился от души. А я вот ни поклониться, ни проставиться…» – «Где летали?» «Тацинская – Миллерово – Ростов», – отвечает. «Тогда не переживай, я в это время уже полтора месяца в госпитале валялся…» – Павлов оглядел присутствующих на командном пункте и добавил: – Не представляете, хлопцы, как мне стало хорошо от его слов! Вот это лекарство меня и подняло на ноги. Сказать, что горд, – ничего не сказать! Дал зарок: встану на ноги – обязательно вернусь в полк. Хоть ползком, хоть хвосты самолетам заносить… Спасибо вам, товарищи офицеры! Носите с честью свои погоны!
– И шо, так и не проставился «горбатый»? – спросил начальник штаба.
– Я сам его напоил, когда мне подполковника присвоили…
– Вот и прикрывай их после этого!
Летчики заулыбались. Но не только – у них выпрямились спины, выпятилась грудь. Услышать такие слова от коллег – дорогого стоит! Это не казенное, это от души!
Бессонов тоже улыбался, но вопрос замполита вернул его к реальности.
– Какие будут указания, товарищ командир?
– Вручить в подразделениях погоны… Завтра все по форме… Карпов, остаться, остальные по рабочим местам!
Павлов подошел к замполиту.
– В госпитале говорили, что у меня в полку даже наркомовских хрен допросишься, я не верил… Выходит, зря…
– Отставить паникерские настроения! Я все слышал, – неожиданно повернулся к ним Бессонов. – Ваше рабочее задание на сегодня – обустроиться, войти в курс дела и без опозданий на ужин. Там посмотрим…
– Ну, тогда не все потеряно. Веди, комиссар, показывай, куда тушку можно бросить.
Не нравился Иван Шурке в последние дни. В сад как на Голгофу. Оттуда надутый и неразговорчивый. Обычно трещит всю дорогу без умолку, пока идут в общежитие. Сейчас как отрезало. К пацанам в коридор не выходит, сидит на кровати, картинки в книге рассматривает. Только перед сном:
– Когда папка прилетит?
– Ты же сам видел, сколько у него дел… Обещал, что скоро.
