– Думаешь, я пришла сюда ради власти? Ради увеселений? Я пришла сюда не ради себя, и даже не ради Нее. Я пришла сюда, чтобы вернуть Ашеру в мир живых. Иначе Ее муж будет править один – вопреки природе, вопреки разуму, вопреки всякой справедливости.
Глаза Эрешкигаль пылали, будто два уголька.
Мои тоже.
– Что будет с гармонией, с равновесием противоположностей? Что есть день без ночи, свет без тьмы? Разве может быть прилив без отлива, рождение без смерти? Твое царство не стоит ничего, если мир наверху зачахнет.
Эрешкигаль гневно уставилась на меня. Придворные, распластавшиеся по полу, затаили дыхание.
Я наклонилась ближе к ней и прошептала:
– Думаешь, ты сумеешь сохранить свое положение, если женщины в мире живых лишатся всякой власти? А именно так и произойдет, если Его дьявольская затея удастся.
Царица смотрела на меня, вцепившись в подлокотники трона, сделанные из бедренных костей.
– Я говорила Ашере, – произнесла она наконец. – Предостерегала от того, чтобы брать себе мужа. Это ни к чему хорошему не приводит. Но, к сожалению, моя сестра сейчас не в состоянии вернуться в мир живых. – Она дала знак служителю, который поспешил принести кувшины с вином.
– Я ничего не приму, пока не увижусь с Ней, – гордо заявила я.
Эрешкигаль постучала пальцами по своему жуткому трону, посмотрела на тени в скорбной вышине.
– Ты можешь увидеть Ашеру, – наконец уступила она. – Хотя это вряд ли доставит тебе удовольствие. Но он, – ее ледяной палец ткнул в сторону Самаэля, – он останется здесь.
Меня отвели вниз по каменным лестницам, и каждая следующая была горячее предыдущей. Что я ожидала увидеть в этой неприветливой темнице на самой глубине? Удобное ложе с периной, накрытой ароматным бельем, мягкими ягнячьими шкурками и шелковыми подушками? Неужели я ожидала увидеть Ее в прекрасных одеждах, украшенных сверкающими драгоценностями?
Ничего подобного я не ожидала, но и увидеть столь дурное обращение с Ней я тоже не рассчитывала. Не было никаких несокрушимых цепей, как хвастал Самангелоф. Вместо этого Богиню-Матерь повесили на мясницкий крюк на стене. Ее руки и ноги были изранены, кровь собралась в темную лужицу. От жары в помещении стояла вонь: истерзанная гниющая плоть и удушливая едкая сера.
Я подтащила табурет, чтобы снять Ашеру с крюка, и уложила Ее измученное тело на горячие плиты пола. Обмакнув подол своего одеяния в ведро с мутной водой, я обмыла Ей лицо и тело. Взгляд Ее был затуманен, с губ срывалось тяжелое хриплое дыхание, по щекам катились капельки пота. Я перевернула страдалицу, чтобы промыть кровавую рану между плечами. Повреждение оказалось таким глубоким, что обнажило белую кость, месиво рассеченных мускулов и порванную связку.
Когда я снова перевернула Матерь на спину, Она встретилась взглядом со мной. В Ее глазах заиграли огоньки светлой материнской любви.
– Моя Лилит, радость моя… – Она положила слабую ладонь мне на запястье. Голос звучал надтреснуто и нетвердо, лишенный прежней звонкой мелодичности.
Я попыталась приподнять Ей голову, но Ашера вскрикнула от боли. Потом Она, казалось, что-то вспомнила.
– Но как? Что ты делаешь здесь? – Она попыталась пошевелиться. Губы с трудом выстраивали слова. – Тебе нельзя быть здесь! Все напрасно, если ты здесь!
Ужасно было видеть Матерь в таком жалком состоянии – Ее, некогда шагавшую во всей божественной красе по Эдему, великолепную, яркую, светлую.
– Уходи! Уходи сейчас же! И не оборачивайся! – Она резко закашлялась, сплевывая кровь и желтую слизь.
– Уйду только вместе с Тобой.
– Мне там больше не место! Я здесь, чтобы ты могла умереть. Мы заключили сделку.
Чтобы я могла умереть? Ашера не в себе. Может, Она хотела сказать: «чтобы ты могла жить»?
– Что Он натворил? – причитала она. – Что Он натворил?
Она мотала головой, словно пытаясь прогнать ужасные картины, разворачивающиеся в Ее воображении. Я, конечно, понимала, чья в этом вина. Но какую сделку Она могла заключить с Яхве? Не могла же Она добровольно согласиться на этот плен ради меня?
Нет, Ашера бредит. Сломить Ее тело было недостаточно, нужно было сломить и Ее разум, разрушить его, уничтожить источник всех знаний – Ее мудрость, что чище рубинов; Ее плод, что дороже золота. Она учила меня бороться за правду, задаваться вопросами, чтобы обрести знание и предвидение.
Я нагнулась, чтобы поднять Богиню-Матерь. Она оказалась легкой, как ребенок; некогда стройные ноги, способные перепрыгивать через бездонные пропасти, стали слабыми и хрупкими. Рот шевелился, не издавая ни звука; ладони бессильно хлопали меня по груди. Я вспомнила их силу, их мягкость, когда Она играла на лире, почти не перебирая пальцами. Волосы, когда-то черные как вороново крыло и сверкавшие подобно поверхности темного моря, теперь побелели, как у старухи.
