Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

Неизбежная гибель ненавистной соперницы сильно возбуждала Инес, и она выскакивала во двор, чтобы успокоиться. Ходила быстрым, почти переходящим в бег шагом вокруг дома, заглядывала в окна, могла и в сад убежать. Когда успокаивалась окончательно, возвращалась, мышью проскальзывала в приоткрытую дверь и уходила к себе, где тут же засыпала крепко, без сновидений, до самого утра, ведь крепкий сон с некоторых пор вновь вернулся к ней.

Вскоре к уже привычной слабости Тересы добавились новые симптомы, грозные и неуправляемые.

И нет чтобы обратиться к врачу, как предлагал Майкл. Она лишь отмахнулась в ответ.

Тереса всегда была упрямой. И тогда, когда решила не учиться, а стала сиделкой отцу и матери, и когда её звали замуж, а она не пошла, и когда заявила, что все доктора – шарлатаны и неучи, потому что залечили до смерти её родителей, а надо было лечиться народными средствами. И сейчас она ждала неизвестно чего и всё надеялась, что сможет излечиться самостоятельно, с помощью проверенных временем рецептов.

Немного помогало успокаивающее снадобье, и то потому, что Сэльма стала добавлять в него дурманящего гриба. Гриб действовал на Тересу, как лекарство, он и был лекарством, если знать, как и сколько сушёной субстанции добавлять в изначальное снадобье. Сэльма знала, её ещё давно научила старинному рецепту сама Тереса. Правда, гриб приходилось прятать от Хесуса, ведь он ел его просто, как едят хлеб, а наевшись, запрокидывая вверх маленькое морщинистое лицо и беспрерывно хохотал, щедро демонстрируя миру чёрные зубы.1

Тереса сдавала так быстро, что даже не успевала осознать происходящее. И ещё ей было обидно. И не столько оттого, что она скоро умрёт. Ей было обидно умирать именно так. Унизительно и мучительно больно.

Для Тересы тема смерти всегда была важной. Уважение шло из детства, факт смерти воспринимался как ниспосланное с небес испытание, и пройти его надо было достойно, не унижая себя и окружающих некрасивым зрелищем расставания. Тереса ежегодно посвящала Santa Muerte новые бусы и даже заказала ретабло с посвящением, на котором попросила изобразить свою умирающую бабушку и написать строки из стихотворения, автора которого не знала, а просто услышала по телевизору и успела записать пару строк.

Она много раз представляла себе, как будет умирать: лёжа в постели, в украшенном кружевами чепце, окружённая плачущими Гонсало и служанками. Именно так, торжественно-красиво, с протянутой в немом вопросе старческой рукой умирала когда-то та самая бабушка, которой было посвящено ретабло. Видение смерти в чепце с кружевами было близко Тересе, оно ласкало её воображение своей возвышенной печалью и настроением светлой грусти, ей нравилось жить с сознанием некоего долга, исполнив который, она заслуженно получит красивую и полную тихой печали кончину.

«Я знаю, почему ты мучаешь меня, – мысленно обращалась она к богу. – Ты заставляешь меня платить за излишнюю дерзость. Ведь я представляла себя на троне, вот как английская королева в тот момент, когда она читает речь в огромной короне и длинном, подбитом белоснежным мехом плаще. Показывали по телевизору сколько раз, ты помнишь?»

Тереса теряла мысль, не находила её и вновь и вновь возвращалась к мысли о некой вине, которой на самом деле не было. Затем теряла и эту мысль.

Если сопровождает чувство вины перед богом, пусть внушённое в детстве родителями или приобретённое в ходе жизни, то Он и спросит по всей строгости.

Не стоит принимать за подлинные грехи свои мелкие ошибки. Если тебе всё равно, за что просить прощения, то Ему и подавно. А вот сказать спасибо не помешает. Даже если не веришь в него. Ведь доброе слово не может быть лишним.

Кто сказал ей об этом? Может быть, мать в том странном сне, когда она пришла, чтобы сообщить Тересе, что та скоро умрёт, так как некому смотреть за Мигелито там, на небесах? И откуда её мать узнала про Мигелито? И значит ли это, что Мигелито тоже умрёт? Нет, нет… О чём это я говорила… Не помню… Где вода? Дайте воды…

В дни болезни Тересы Гонсало предпочёл заливать тревогу за неё мескалем или текилой – всё равно чем, лишь бы самогон был под рукой. Он целыми днями либо слонялся между своей комнатой и находившимся в конце коридора туалетом, либо заглядывал в подсобку к Хуану, где они напивались уже вдвоём. Напившись, Хуан горланил хриплым голосом свои песни, а Гонсало мрачно слушал его, свесив на грудь тяжёлую голову.

Он сильно страдал, но изменить или устранить источник страданий каким-либо известным или неизвестным способом не пытался даже теоретически. Мысль об инициативе в делах, в которых нельзя было выступить в ореоле героя, не посещала Гонсало с детства и тем более не приходила в голову сейчас. Слушать же просьбы Майкла вызвать неотложку или отвезти Тересу в больницу он не желал вовсе.

– Если мамите понадобится к врачу, она сама скажет, – отмахивался он от Майкла. – Не лезь ко мне, пацан, не видишь – душа горит. Иди, иди…

И Майклу ничего не оставалось, как молча смотреть, как умирает Тереса.