Лиловый рай. Роман. Том первый полностью

Маленькая Инес сидит на корточках возле Исабель. Инес бегает к этой старой женщине за снадобьем от ломоты в ногах, чтобы бабка Анхелика смогла избавить себя и окружающих от бессонных, наполненных стонами ночей. Никаких иных лекарств бабка не признаёт, ложиться в больницу отказывается и верит лишь Исабель. Обезболивания индейским снадобьем хватает на несколько часов, но и этого достаточно, чтобы провести спокойную ночь, ведь боли терзают так, что жить не хочется вовсе.

Когда снадобья нет, старая Анхелика воет всю ночь, как волчица, и, чтобы избежать этого, Инес бегает каждый вечер на окраину села. Исабель выдаёт порцию ровно на ночь. Говорит, что, если увеличить дозу, снадобье перестанет действовать.

Бежать страшно, в руках только фонарь, и, хотя дорогу Инес знает наизусть, в темноте окружающий мир оживает и обретает невероятные очертания.

«Нельзя бояться. Если будешь бояться, не сможешь бегать за снадобьем. Не будет его – не будет спокойной ночи. Нет, бояться нельзя», – шепчет Инес, освещая фонарём пляшущую в луче света дорогу.

Привычным жестом просовывая руку в прорезь жидкой изгороди, она нащупывает небольшую щеколду и тихо проскальзывает внутрь.

Приветственно машет хвостом чёрный лохматый пёс.

Инесита своя здесь.

Слушать Исабель и трудно, и интересно. Почти беззубый рот при разговоре немилосердно шамкает, и приходится напрягать слух, чтобы понять, что она говорит. Зато Исабель знает обо всём на свете. Про бога, в которого истово верует, ежеминутно прикладывая к морщинистым губам большой нательный крест, и про индейцев, к одному из племени которых она принадлежит по отцовской линии. Знает всё про окружающий пейзаж и рассказывает смешные истории о растущих в пустыне кактусах. Иногда истории совсем не смешные и вовсе не о кактусах, и тогда Инес боится ещё больше, но остановить Исабель невозможно, она не слушает, точнее, не желает слушать никого, кроме себя, и любит поговорить независимо от того, есть ли у неё аудитория.

– Главное – иметь хорошо просушенные корни. Остальное продаётся в любой аптеке, – шамкает Исабель, прожёвывая каждое произнесённое слово.

Разговор о яде возник не случайно. В один из визитов Инес попросила у Исабель рецепт, чтобы отравить старую собаку, жившую на задворках поместья. Собака никому не мешала, кроме неё. Инес злилась, когда слышала надтреснутый глухой лай, и возмущалась, повышая голос, чтобы слышал отец, как правило, защищавший пса.

Лёжа в темноте бессонной ночи, Инес вспоминала удивившую её реакцию Исабель на косноязычно изложенную просьбу. Та будто обрадовалась и сразу выдала подробнейший рецепт.

– Смотри не забудь рассказать, как он подействовал, – отдавая Инес два расшитых вручную мешочка, добавила она и дала разъяснение: – В том, что с тёмно-красной вышивкой, снадобье для сеньоры Анхелики, в другом – «заготовка». Не перепутай, а то к праотцам отправится совсем не твоя собака, х-хи-хи-хи.

Она так и называла высушенные корни. «Заготовка».

В первую же поездку в город Инес заявила матери, что мается животом и ей надо кое-чего прикупить, и заскочила в аптеку за лекарством. А вечером того же дня приготовила отраву и, забыв о псе, несколько дней тихо травила бабку Анхелику.

– Тот, кого ты хочешь отправить туда, откуда не возвращаются, должен получать зелье мелкими порциями в течение нескольких дней, иначе окружающие начнут задавать вопросы: отчего это вдруг человек отдал богу душу? – учила её Исабель. – Не забывай, у людей нюх на грех развит очень сильно. Почище, чем у животных на еду. Люди и есть самые чуткие животные. Их не обманешь просто так. Запомни это на всю жизнь, хотя… не знаю, не знаю. Не очень-то ты умом богата, вот ведь в чём загвоздка…

Инес поступила так, как учила её Исабель. Сыпала порошковую пыль в кружку с любимым бабкой Анхеликой мятным чаем в течение пяти дней. Немного, совсем чуть-чуть.

Вспоминала пространные монологи Исабель. Их стало больше после того, как Инес взяла у неё отраву.

– Людей не травят по доброте душевной, а значит, надобно скрыть своё деяние. Господь знает, что ты совершаешь грех, но может и простит тебя, если твой грех направлен во благо. Он милостив, конечно, но не всегда. Вот убийства из-за несчастной любви точно не прощает. Знаю, что говорю, есть у меня примеры по жизни. И насильственной смерти младенцев не прощает. Нельзя убивать уже родившееся дитя. Если ему суждено умереть, его убьёт сама жизнь. В церкви говорят, что и неродившихся младенцев убивать грех. Им видней, они учёные люди. А у меня с Господом свои отношения, и я знаю, что он с меня не спросит. Он уже сделал свой выбор. Всех моих детей забрал к себе. И тех, кто родился, и тех, кто не успел. Что он может с меня спросить? Жизнь? Да разве это жизнь? Так, одно существование.

Смерть бабки Анхелики даже озадачила Инес степенью лёгкости, с какой к ней, такой маленькой, перешла власть над чужой жизнью. Звучала прощальная речь местного падре, в церкви было жарко, а мысли о содеянном помогали бороться с коварной, некстати подползавшей дремотой.