В литературе Тцара сохранил за собой право идти на крайности, а принцип случайности последовательно или непоследовательно доводить до абсурда. Можно, правда, случайно соединять между собой звуки – музыкально-ритмически-мелодично, но с целыми словами это гораздо труднее. Слова нагружены содержанием для практического употребления и не допускают без последствий случайного совпадения в свободном обращении. Но Тцара хотел именно этого. Он разрезал газетные статьи на мелкие частички – каждая не более одного слова. Затем он высыпал эти слова в кулек, как следует перетрясал их и затем вываливал на стол. В порядке и беспорядке, как выпадали слова, они и представляли собой стихотворение, стихотворение Тцара[36]. Они должны были воссоздать что-то из личности и духа автора»[37].
Во Франции вскоре дадаизм начинает уступать сцену новому течению, основанному А. Бретоном, чей «Манифест сюрреализма» («Manifeste du surréalisme», éd. du Sagittaire, 1924; переизд.: 1929), посвященный памяти Аполлинера, ознаменовал появление из недр авангардистского бунтарства некой позитивной программы, пусть и неоднозначно принятой в силу ее предельной эгоцентричности и авторитарности: «Le
В том же году свой «Манифест сюрреализма» опубликовал поэт-экспрессионист И. Голль в единственом номере основанного им журнала «Surrealism» (1924, N 1). У него словоупотребление Аполлинера получило иной смысл: «Реальность – основа всякого великого искусства… – писал Голль. – Перемещение реальности в высший (художественный) план учреждает Сюрреализм <…> Образ стал самым ценным атрибутом современной поэзии». Говоря о «подделке под сюрреализм», Голль имплицитно обвинял Бретона в увлечении Фрейдом и «смешении искусства и психиатрии». В 1921 г. Пикабиа объявляет дадаизм «не подлинно новым» искусством и примыкает к сюрреализму, от которого также отречется в 1924 г. В официальной французской прессе термин
Дефиниция А. Бретона восходит к подзаголовку бурлескной пьесы Г. Аполлинера «Груди Тирезия» (1903, поставлена в 1917)[39]. Во «Втором манифесте сюрреализма» («Second manifeste du surréalisme», опубл, в последнем выпуске журнала «La Révolution surréaliste», 1929, décembre, N 12; переизд. 1946) Бретон парировал памфлет «Труп» («Un cadaver», 1929), направленный против него бывшими единомышленниками[40]. Р. Деснос в ответном «Третьем манифесте сюрреализма» («Troisième manifeste du surréalisme», 1930; опубл, в «Couriere littéraire») резко выступил против склонности «папы сюрреализма» к мистицизму, а также к корыстолюбию, и «предательству»: «Breton faisant des bénéfices sur le surréalisme n’est pas différent du Pape percevant, à son profit, le denier de Saint-Pierre» («Бретон, зарабатывая на сюрреализме, не отличается от папы, облагающего налогами последнего [прихожанина] Святого Петра»). Бретон нападки Десноса проигнорировал, но позже написал примирительные «Пролегомены к третьему манифесту сюрреализма, или Нет» (1942; частично опубликован в 1946 г.).
Т.В. Балашова отмечает, что в творчестве Тцары «стихи 20-х годов уже словно «забыли» о «чистом» разрушении дада: они изобилуют сложными, сконструированными по законам абсурдной ассоциативности метафорами»[41]. Переходным моментом можно считать речь на Международном конгрессе дадаистов и конструктивистов (Веймар, 25–26 сентября 1922 г.), которую Т. Тцара произнес 25 сентября: «Дада шагает вперед, разрушая все больше и больше, но не вокруг, а изнутри себя. Отвращение не приносит ему ни выгоды, ни чувства гордости, ни пользы. Оно даже больше не сражается, так как знает, что это ни к чему не приведет, что все это не имеет значения. Дадаиста интересует лишь его собственный образ жизни <…> Дада приложимо ко всему, не являясь ничем; оно точка, в которой встречаются “да” и “нет”, но не торжественно – во дворцах человеческой премудрости, а по-простому – на углах улиц, как собаки и кузнечики.
Дада бесполезно, как и все в жизни.
Дада ни на что не притязает, такой же должна быть и жизнь.
Быть может, вы поймете меня лучше, если я скажу, что дада – это девственный микроб, проникающий с настойчивостью воздуха в любое пространство, которое разум не смог заполнить словами и условностями»[42].
