Сами же европейские дадаисты не только выделяли А. Архипенко как президента дадаистского движения, В. Кандинского как наиболее влиятельную фигуру и “предтечу дадаизма”, но и отмечали, что “самые ранние дадаистские тенденции заметны в России” <…> Мистификатор Баадер вообще был убежден, что дадаизм изобрели Ленин и Троцкий в Цюрихе, а позднее были отправлены в пломбированном вагоне Т. Тцарой делать революцию в России»[107].
С творчеством Вагинова, Хармса, Олейникова, Заболоцкого периода «Столбцов» перекликаются стихотворные опыты Андрея Николева – поэтический псевдоним филолога-классика А.Н. Егунова. О нем у хранителя традиции отечественной классической филологии – А.К. Гаврилова, знавшего поэта и ученого в последние годы его жизни, сложилось следующее впечатление: «Неотделимое от культуры переживание ценностей жизни <…> Или животворное сочетание классицизма с авангардизмом – сочетание, обеспечивающее действенность как того, так и другого»[108].
Для понимания места и роли в искусстве столь непримиримых с культурной традицией «измов», как дада и заумь, важным является состоявшееся в 30-х годах ушедшего столетия примирение «бунтарей» с человеческим смыслом существования. Оно состоялось даже вопреки абсурду времени, не только в Советском Союзе, но и в предвоенной Европе.
Приведу отрывок из пьесы Андрея Николева «Беспредметная юность» (1933–1936, стихи 1207–1242).
В «Осмыслении (двадцать лет спустя)» Егуновым дана такая автохарактеристика собственной поэтике: «Лирические состояния в своей интенсивности доходят до того, что начинают слышаться голоса, которые персонифицируются, кристаллизуясь в прозрачные и противоборствующие персонажи – так происходит брань человека с самим собой. Внутри себя он, пораженный, вдруг застает нечаянное наличие и тех начал, которые он склонен был бы считать внележащими <…>
Мучительность переживаний из своеобразной стыдливости прикрыта шутливостью. Балаганная рифмовка, предустановленная, впрочем, словарным составом языка, дешевые каламбуры, и, местами, веселенькое стрекотанье ритмов вроде текста старинных опера-буфф, – все это подсказано самой природой языка, а это наводит на мысль, что языковое шутовство есть метод вскрытия и уловления метафизики, таящейся в недрах языка»[109].
Каковы же критерии поэтической или стихотворной формы словесного произведения на грани
Развернутую аргументацию этой же мысли можно обнаружить у Е.Д. Поливанова: «…к поэзии мы относим всякую пьесу, словесный материал которой обнаруживает организованность по тому или иному фонетическому (т. е. звуковому) моменту (помимо и независимо от своей смысловой организованности) <…> к поэзии у нас отойдет и такая, например, пьеса:
При всем многообразии способов организации звукового материала Е.Д. Поливанов различает приемы «окказиональные» для данной поэтики и «канонизированные»[112]. Особая «орнаментирующая» роль принадлежит в любой поэтике «зауми»: «…могут быть отдельные поэтические пьесы, и может быть поэзия без смыслового содержания. Мы, не сомневаясь, отнесем к поэзии, например, следующие строки:
