Лицо наизнанку полностью

О пастырях и строителях, ср.: «пастыри стад белорунных – знамения вещие» (с. 19); «строители древних селений, // пришедшие с вольных просторов детства приливов» (с. 19); светлые взоры строителей града, // строителей неразрушимого града (с. 29); «…я все еще видел по честности детской //строителей светлые взоры в грядущем» (с. 31); «строители града извечного, // кроны высокие – вы, строители лета» (с. 33); «строители тишины при обновлении мира, // вы здесь, четыре опоры правдивой силы огня» (с. 33).

Детство, пересекающееся с мотивом пастырей и строителей, получает то положительные, то негативные осмысления, ср.: «всё там, уселось в детстве в венце из цветов» (с. 13); «там лишь одна очевидность этой боли нагой; // зримо там всё, словно в детстве в венце из цветов» (с. 23); «и ты со мной повсюду, детство в венце из цветов – // изумление с каждым возвратом» (с. 31). Но далее: «…с раннего детства во мне только совести привкус» (с. 39); «лицемерное детство\ ненавижу страданий венец, // позолоту желаний твоих, оплавляющих мир» (с. 39); «детство свое заключил я в наручники прочно, // тщетно искал я образ бесплодный и смутный» (с. 53); «вновь я тебя узнаю, великий Панда, твое трудное детство, // и страхи предвижу в сердцевине поверженных взоров» (с. 91).

Разумеется, строевой материал поэмы отнюдь не сводится к немногим выделенным выше мотивам.

Что такое «лицо наизнанку»? В краткой заметке, предваряющей постраничный комментарий к рассматриваемой поэме в полном собрании сочинений Т. Тцары, приводится интервью, которое он дал И. Бено в августе 1953 г.: «“Это фактически моя собственная жизнь этих лет в схватке с историей времени. Война в Испании имела для меня большое значение. Впрочем многое из того, что все еще вызывает сегодня немалые огорчения, начиналось там…” Говоря о том, что определило появление его поэмы, Тцара в самих выражениях сохраняет некоторую сдержанность. Все-таки “La face intérieure” – поэма страстная. Тцара возвращается к последней части.

Заглавие поэмы интерпретируется прежде всего в quasi-«метафизическом» ключе. В частности, в названном издании сведения, затрагивающие историю создания и восприятие текста, завершает следующая цитата: «“La face intérieure” представляет, быть может, все то, что относится к лучшему и наиболее полному своду тех земных образов, которые Тцара предпочитает: времена года, плоды, двойственность присутствия-отсутствия, скорби – надежды, убожества и величия, слова и молчания <…> Ясность и определенность всеединства, столь высоко ценимые Тцарой на протяжение всей своей эволюции как поэта и критика, воспринимаются наконец в их простой явленности в конретном мире природных вещей, чья видимость и внутренняя сущность (“La face intérieure”) идентичны их внешней универсальной реальности»[131].

Подобного рода импрессивные толкования поэтических образов неизбежны, но обычно они порождены навыками профессионального дискурса, а не конкретным текстом. Если иметь в виду юношеское увлечение Тцары символизмом, быть может, ответ на вопрос о значении заглавия поэмы «La face intérieure» («Лицо наизнанку») мог бы дать роман немецкого поэта Р.М. Рильке «Заметки Мальте-Лауридс Бригге» (1910): «…я никогда не отдавал себе отчета, какое множество на свете разных лиц. Есть люди, которые целыми годами носят одно и то же лицо, и оно, конечно, изнашивается, пачкается, протирается на складках, растягивается словно перчатка, надеваемая в дорогу. Это люди экономные, простые; они не меняют своего лица и даже не отдают его в чистку. И так хорошо, говорят они, кто же может доказать им противное? Но тогда является вопрос, что же они делают с остальными физиономиями – так как у них их несколько? Сохраняют: пригодятся, мол, детям. Но случается, что ими пользуются их псы, когда выходят со двора. Почему бы нет? Физиономия остается физиономией.