Другие же до жути быстро меняют свое обличье, надевают одно лицо за другим и все их изнашивают. Сначала им кажется, что на их век хватит разных лиц, но уже к сорока годам оказывается, что они истаскали последнее, остававшееся у них в запасе. В этом, понятно, есть своего рода трагизм. Они не привыкли беречь свои лица – последнее носили каких-нибудь восемь дней, после чего оно стало тонким, как бумага, на нем появились протертые места, и мало-помалу показалась наружу подкладка – их безличие, и им остается только разгуливать по свету в таком виде. Но женщина, та женщина! она вся ушла в себя, перегнувшись вперед, втиснула лицо в свои руки. Это было на углу улицы Notre Dame des Champs. Я, как только заметил ее, так сейчас же насколько возможно замедлил шаги. Когда думают бедняки, не следует мешать им. Кто знает? А может быть, они додумаются до чего-нибудь.
Улица была слишком пустынна, и безлюдие ее скучало, вызывало шаги из-под ног моих и постукивало ими то тут, то там, точно деревянными башмаками. Женщина вздрогнула и слишком быстро, слишком порывисто, оторвалась сама от себя, так что лицо ее осталось в ладонях. И я видел его в них, видел его выпуклость, вдавленную в полые руки. Мне стоило неимоверных усилий не отрывать взгляда от этих рук и не глядеть на то, что оторвалось от них. Страшно видеть изнанку лица, но еще гораздо страшнее голую, ободранную голову без лица»[132].
Лишь два стиха из обширной поэмы Тцары могли бы рассматриваться в качестве косвенного намека на приведенный пассаж из романа Рильке. Первый стих: «и бедность – удел человека, швырнули ему в лицо» (с. 95). Второй процитирую в более обширном контексте (с. 103):
(выделено мной. –
Правомерны или нет параллели социального плана, возможно или нет сравнение или сближение печальной мечтательности Рильке и горестных разочарований Тцары, нельзя игнорировать все же близость их поэтического видения.
Даже доведенная до абсурда логика подчиняется определенным законам. Субъект и предикат «алогичного» мышления бывает искусно перетасованы, но не теряют своих естественных функций, обратной связи с привычным «поэтическим», т. е. человеческим языком.
Если «внутренний мир» Тцары местами абсурден, еще более абсурдными были реалии мира, окружавшего поэта в годы вызревания и окончательного завершения поэмы «Лицо наизнанку». Никакая война не предрасполагает к оптимизму, особенно это относится к периоду Второй мировой войны, когда, как патетически определяет Жорж Бернанос, рухнула «легенда о Франции»[133].
Лекции 1946–1947 гг., обнаруженные в архиве Бернаноса, в которых он делился своими размышлениями о судьбе послевоенной Франции, о проблеме коллективного отступничества и тоталитаризма, об утрате свободы личности и «экономической диктатуре» государства, редактор предварил следующей заметкой писателя: «Худшая беда для мира в час, когда я говорю с вами, состоит в том, что никогда еще не было так трудно отличить созидателей от разрушителей, ибо варварство никогда не имело столь мощных средств, позволяющих ему использовать разочарования и надежды человечества, окровавленного, усомнившегося в себе и своем будущем. Никогда еще Злу не предоставлялся столь благоприятный случай притвориться, будто оно творит дела Добра. Дьявол, как никогда прежде оправдывает прозвище, данное ему святым Иеронимом: Обезьяна Бога»[134].
