Я вскочила на ноги. Так резко, что затылком нечаянно долбанула Тибера в челюсть. Даже услышала, как от удара клацнули волчьи зубы.
— Ты что творишь?
Действительно, что я творила? Едва не послала к дьяволу отличный план. Дура!
Место, где Тибер меня коснулся, горело огнём. Словно не ладонь к бедру прижалась, а раскалённое тавро.
Хорошо, конечно, что в постели волк не был эгоистом, но его грёбаное желание ответить на ласку взаимностью всё испортило. Я могла отказаться и доставить удовольствие, так сказать, на безвозмездной основе, но пришлось бы объяснять своё нежелание раздеться и получить оргазм. Сочинять бредовые истории не хотелось, а ничего толкового в голову не лезло, так что я решила оставить произошедшее без комментариев. Это было безопаснее, вызывало меньше подозрений.
Бросив на Тибера недовольный взгляд, я стремительно направилась к Йену — собиралась улечься под тёплым волчьим боком и проспать до утра.
Хвостатый нахмурился. Кинулся следом, забыв застегнуть штаны. Его неопавший агрегат болтался в вырезе ширинки, видимо, продолжая на что-то надеяться.
— Ты что обиделся? Я что-то не то сделал? Не так сказал?
Хм.
А это идея!
Женский опыт подсказывал: притворяться обиженной порой было выгодно. Поразмыслив немного, я решила не разубеждать Тибера. Пусть считает себя виноватым и пытается понять, где накосячил.
— Что я сделал не так? — Тибер не давал мне покоя, ходил по пятам, гундел под ухом, пока я пыталась устроиться рядом с горячим волком. И как только Йен не проснулся от его постоянного бубнежа?
С невозмутимым видом я изображала немого гея, смертельно обиженного любовником, и эта роль давалась мне отлично. Маска сурового мачо на лице Тибера не просто дала трещину — разбилась вдребезги. Я чувствовала: ещё немного — и опасный хищник расстелится у ног ковриком.
— Где я накосячил? — Тибер сам принёс мне блокнот, чтобы я объяснила суть своих претензий. Попытался коснуться моего плеча, но я нетерпеливо стряхнула его ладонь. — Ну, не дуйся. Что мне сделать, чтобы ты меня простил?
Похоже, волк дошёл до нужной кондиции. Теперь важно было не переусердствовать, не превратить желание загладить вину в раздражение.
Мысленно улыбаясь — но только мысленно! — я взяла из его рук блокнот, с садистcким видом показала сточившийся карандаш и терпеливо подождала, пока Тибер сделает его пригодным для письма.
— Теперь расскажешь, какая муха тебя укусила?
Губы мои оскорблённо поджались, острый грифель коснулся бумаги.
«Я для тебя всего лишь дырка для удовольствия».
Тибер нависал над моим плечом, жадно вглядываясь в карандашные строчки, — не мог дождаться, когда я напишу ответ полностью. Дочитав, он замолчал. И молчал так долго, что стал напоминать зависший компьютер. Ей-богу, со стороны казалось, что у него в голове происходит грандиозная перезагрузка системы. Разрыв всех шаблонов.
Не долго думая, я решила его добить.
«Ты меня даже ни разу не поцеловал».
Гей-романтик. А разве так не бывает?
Руки Тибера, вцепившиеся в блокнот, дрогнули. Он перевёл взгляд с написанного на мои губы. Сглотнул. Снова посмотрел на бумажный лист.
«Ты меня даже ни разу не поцеловал».
Я чувствовала, что играю с огнём. Но до пещер оставался день пути. Надо было скорее заставить Тибера признать свои чувства, пересечь рубикон — черту, после которой нет возврата.
— Я…
Поцелует или не решится?
Я замерла в ожидании и задержала дыхание.
Тибер отдал мне ежедневник. Не решился.
— Ты не дырка для удовольствий, — прохрипел он.
«Да? А кто? Ты лапаешь меня, просишь сделать минет. При этом одна мысль о поцелуе вызывает у тебя отвращение».
— Неправда! — Тибер снова сглотнул и уставился на мой рот.
Ну же, давай! Смелее.
Пытаясь его подтолкнуть, я облизала губы и поняла: самообладание волка держалось на тонкой нити, натянутой до предела. И вот она, эта нить, лопнула.
Зарычав, Тибер смял мои губы, ворвался языком в рот. Зафиксировал голову между ладонями и целовал, целовал, целовал. Не отстраняясь, не давая глотнуть воздуха. Стонал, хрипел. Толкался в жаркую глубину. Вылизывал нёбо.
На меня будто обрушился ураган. Лавина, но не снежная — огненная. Кто-то слишком долго сдерживал чувства и теперь, сорвавшись, сошёл с ума, не мог остановиться. Ни на минуту. Ни на секунду. Казалось, Тибер хочет меня сожрать. Губы, измученные, опухли, а он всё терзал их, жадный, голодный хищник. Пил моё дыхание. Делился своим. Ладонь сильнее и сильнее давила на затылок.
Подсечка, рука под спину — и лопатки коснулись земли. Тяжёлое тело опустилось сверху, накрыло меня, заслонив небо за кружевом веток, весь мир. Мы лежали рядом со спящим Йеном, целовались, безумные, тёрлись друг о друга, будто своей страстью пытались разжечь костёр до самых звёзд.
— Я рехнулся, — стонал Тибер мне в рот. — Рехнулся. Что ты со мной сделал, дьявол проклятый? Люблю тебя. Люблю. Мой.
Пальцы сжимали короткие волосы. Заставляли выгибать шею, запрокидывать голову, покоряться чужой настойчивости. Бёдра с силой толкались между моих раздвинутых ног.
— Хочу тебя. Хочу. Прямо сейчас. По-настоящему. Прошу. Умоляю. Дай. Иначе сдохну.
