– На первом этаже, в тридцать девятой. – Она с сомнением посмотрела на Колин лоб. – А вы кто? И где Нина?
– Я родственник, то есть знакомый, – отчего-то смутился Николай. – А Нина в больницу поехала к бабушке.
– Что творится! – заохала соседка. – Такая крепкая старушка, замуж все собиралась, прости Господи…
Не дослушав даму, Коля бросился вниз по лестнице.
Звонка у двери тридцать девятой квартиры не было. Он постучал деликатно, потом сильнее – никто не отвечал. Психанув, Коля долбанул так, будто именно дверь была виновницей всех его злоключений, и она приоткрылась. Коля несмело вошел в тишину чужого дома. В коридоре лежала порезанная надвое вдоль ковровая дорожка. Коля пошел по ней на бормотание, раздававшееся из комнаты.
В комнате с другим обрезком ковровой дорожки на полу пахло старостью. На собранной швейной машинке, прикрытой клеенкой, стояли чашки, чайник и полупустая вазочка с конфетами. Клеенка была усеяна смятыми фантиками. Над кроватью, прикрытой лоскутным одеялом, висел пестрый ковер с пришпиленным черно-белым портретом военного. Архип, весь перепачканный шоколадом, как ни в чем не бывало восседал на кровати и болтал ногами, а рядом скрючилась плачущая бабушка.
– Главное, веселый такой был в тот день в больнице-то. Говорит мне: «Иди! А то сериал свой пропустишь!» Я и пошла, а он умер через два часа двадцать минут… Плакать не могу. В груди жжет, а я не могу! «Железный Феликс» – Михалыч меня так называл. Похоронили. Думаю, ничего. Жизнь. На все Божья воля. Возраст, болезнь страшная, опять же. Понятно. Одеяло шить затеяла, три мешка лоскутов у меня собралось. Пока разложишь, да совместишь – глядишь, день и промелькнул. Первое время решила с детьми жить, чтоб не одной. Так гости у них, проходной двор. Дочка ругается: «Ты зачем лимон мой весь изрезала? Я его два года лелеяла!» Так это на пользу ему, лимону-то, говорю. Расти лучше будет. Я в садоводстве академик. Сад у нас с ним был, с Михалычем-то. Пятьдесят два года – не кот наплакал! Я лучше знаю! Не могу я там. Квартирами поменялись. И тут не могу. И одеяло уже готово. Главное, веселый был такой в тот день, Михалыч-то…
Слезы текли по щекам, изрезанным морщинами. Архип гладил ее по лицу поперек, как кошачью спину.
Коля вспомнил свой разговор с соседкой и подумал, что этот солнечный ребенок тянется не столько к хорошим людям, как к тем, кому темно. Он замер на пороге, не дыша, как будто сумел зажать в кулаке солнечного зайчика.
– День сегодня неудачный просто. Магнитные бури, я слышала по прогнозу. – Нина смачивала перекисью алую ссадину, которая вздымалась на Колином лбу, как Везувий. Коля смотрел прямо перед собой с невозмутимым видом.
– Эти рога давно надо было вышвырнуть, я всегда говорила! Но зачем ты полез на антресоли, искал на меня компромат? – пошутила она.
Коля смерил Нину ледяным взглядом.
– Я искал твоего ребенка.
Нина, в свою очередь, смерила ледяным взглядом Архипа, который сидел за круглым кухонным столом в позе лотоса, сильно сморщив нос. Архип упорно смотрел в сторону, и ледяной взгляд остался висеть в воздухе.
– Всего лишь маленькая царапина, – бодро сказала Нина. – Голова не кружится? Сознание ты не терял? Ничего, до эфира заживет!
Коля сверкнул на нее гневным взглядом из-под своего идеального лица для покера.
– За два дня?
– Операторы подсветят. Родная мама не узнает! В крайнем случае монтажеры зарисуют. Я тут недавно узнала, они творят чудеса.
– Почему там, где ты, всегда катастрофа?
Они стояли совсем близко, как тогда, в подъезде, но волшебства не возникло. В груди у Нины ледяным ежом застыл страх. Бабуля лежала в реанимации, Нине даже не дали ее увидеть. Сказали: инфаркт, состояние стабильно тяжелое, и вынесли в коридор вещи. Неоднократно перешитое французское платье, которое Нина помнила по своей юности, – в нем бабуля была, когда они пришли узнать результаты вступительных экзаменов в Университет дружбы народов, а потом сели в кафешке на «Юго-Западной», чтобы отметить поступление в вуз. Бабуля выпила коньячку и начала плакать – волнение отпустило. Среди вещей были туфли – левый со скошенным каблуком. Сумка, белье и старинный золотой крест на длинной цепочке. Ольга Филипповна, не слишком религиозная, считала его своим оберегом. Этот крестик на Нининой ладони, который бабуля не снимала даже в душе, произвел удручающее впечатление. Нина вспоминала, как последний раз видела бабулю сегодня за завтраком. Она с легким раздражением слушала, как Ольга Филипповна жалуется на свое слабое здоровье. Сочиняет, как обычно! Потом случилась легкая пикировка на тему воспитания Архипа, бабуля обвиняла Нину в излишней жесткости. Все как всегда. Дежурные фразы, привычное раздражение. Неужели это был их последний разговор? А Нина даже не сказала, что любит ее. Она стояла у стены длинного больничного коридора, сжимая в кулаке старинный крест, оглушенная и осиротевшая. Нина и теперь смазывала Колину ссадину и чувствовала запах больницы и беды.
– Они даже не дали мне ее увидеть, – невпопад сказала она.
