– А у нас нет. Тогда члены политбюро говорили мне: зачем нам министерство пропаганды, когда у нас есть отдел ЦК, Главное политическое управление Красной армии, отдел в ЦК комсомола… – Сталин замолчал, думая о том, что в очередной раз время подтверждает его правоту и что если бы он не доверялся другим, то никогда бы не случилось этого ужаса, который сегодня он видел на экране. – Необходимо в кратчайшие сроки образовать наркомат пропаганды и агитации с передачей этому наркомату функций отдела пропаганды и агитации ЦК партии, Комитета по делам искусств, Комитета по печати, Комитета по кинематографии, соответствующего отдела ЦК комсомола, – продиктовал Сталин.
Стенографист записал.
– Товарищ Сталин, вышеперечисленные органы упраздняются? – задал вопрос Молотов.
– Нет, – после недолгого раздумья сказал Сталин, – отделы ЦК партии и комсомола, наоборот… надо укрепить! Работы хватит всем!
– Нарком? – напомнил Молотов.
Сталин задумался:
– А вот этого… прыткого, который нам спектакль на Сталинскую премию показывал. Его наркомом и назначим.
Теперь записал сам Молотов.
– Он сейчас возглавляет Комитет по делам искусств.
– Вот его, – кивнул Сталин, – дальше… подготовьте постановление Совета народных комиссаров, в котором все сдавшиеся в плен объявляются предателями, их семьи и родственники подлежат выселению и лишению всех видов государственной помощи, включая продовольственную…
Сталин замолчал.
– Все, – наконец изрек он, окончательно успокоившись. – Что еще мы не посмотрели? – не обращаясь ни к кому, спросил он.
Берия высунулся в приемную и молча поманил Поскребышева.
– Что еще товарищ Сталин должен был смотреть сегодня? – шепотом передал он вопрос вождя.
– Картина из американского посольства, – доложил, войдя в кинозал, Поскребышев.
– Американская? – обрадовался Сталин. – Пригласите товарищей, будем смотреть.
Генералы, народные комиссары, члены политбюро расселись по креслам. Погас свет. Заработал проекционный аппарат.
Морщины на лице Сталина разгладились. Он любил кино вообще и американское в частности. На экране прыгал по лужам Фред Астер[102] и пел о своей любви.
– У нас такие есть? – спросил Сталин.
Сзади встала со стула едва различимая фигура председателя кинокомитета Большакова и пообещала:
– Будут, товарищ Сталин.
Весь кузов грузовика занимал оцинкованный поддон, в который краснофлотцы ведрами заливали воду. Поддон заполнился, и водоносы присоединились к остальным морякам-зрителям, расположившимся на гранитных валунах, как на стульях. Концерт давался на сопке, с которой открывался вид на Кольский залив с немногочисленными кораблями у причалов.
В барачно-дощатом Мурманске война напоминала о себе редкими бомбежками. Фронт остановился около Лапландии, поэтому среди зрителей-моряков было много горожан и детей.
Из армейской брезентовой палатки вышел баянист, сел на стул, провел пальцами по кнопкам и клавишам, проверяя инструмент.
– Матросская плясовая-дождевая! – объявил он.
Развернул во всю ширь меха баяна и заиграл лихую ненашенскую мелодию.
Из палатки выскочили братья-близнецы чечеточники, ездившие вместе с Галиной в концертной бригаде, в клешах, форменках и бескозырках, вбежали по лесенке в кузов полуторки и начали лихо, поднимая тучи брызг, бить чечетку в наполненном водой поддоне. Морякам братья-близнецы нравились. Они оглушительно смеялись, хлопали, заливисто свистели.
Туманов наблюдал за концертом, попыхивая трубкой на скамеечке у входа в мурманский «главпочтамт», который по совместительству был и «главтелеграфом» – одно из немногих зданий в Мурманске того времени, построенное из кирпича. Несмотря на кирпичную суть, «главпочтамт» был одноэтажным, длинным и очень походил на барак.
– Товарищ Туманов! – позвала его из дверей девушка-телефонистка. – Ташкент!
Туманов вскочил, выбил трубку о каблук сапога и заспешил внутрь.
Телефон стоял на прилавке деревянного барьера, за которым на трех разномастных письменных столах располагалась почта, телеграф в виде старенького аппарата «бодо» и междугородний телефон. Туманов схватил трубку и начал орать в нее, как все люди того времени, которым казалось, что громкостью голоса они могут помочь телефонному аппарату в преодолении огромных пространств.
– Але! Але! Ты слышишь меня? Але!
– Слы-шу! Слышишь? Слы-шу! – кричала Галина. – Ты где? Где ты?
– Там, где море! – кричал Туманов, соблюдая обязательную для того времени секретность.
– Какое море? – кричала Галина.
– Холодное! У нас холодно! А у вас? У нас снег идет!
– А у нас жарко! Тридцать два градуса! Тридцать два!
– Как ты? – вдруг перестал кричать Туманов.
– Я снимаюсь. В «Парне из нашего города». Режиссер тот же, что и раньше, – продолжала кричать Галина.
– Столпер, что ли? – удивился Туманов.
– А фамилию можно называть? – удивилась в свою очередь Галина.
– Он же не военный объект, – предположил Туманов. – Ну и как?
– Ничего, – прокричала Галина. – Когда ты возьмешь меня отсюда?
Туманов молчал.
– Не молчите! – строго предупредила девушка-телефонистка. – По междугородней связи нельзя молчать. Говорите.
– Але! – кричала из Ташкента Галина. – Але! Я не слышу тебя!
