– Не знаю, – наконец сказал Туманов, – но я приеду к тебе! Я обязательно к тебе приеду.
– Когда? – прокричала Галина. – Скажи мне, когда!
– Скоро! – твердо ответил Туманов.
– Я прочла то, что ты написал мне… на крыле, – кричала Галина, – и я хочу, чтобы мы были вместе. Ты слышишь? Я этого хочу! Здесь писателей много… – помолчав, продолжала рассказывать Галина, – и поэтов… и драматургов много. Все с женами… все говорят, что пишут заявления добровольцами на фронт, но пока никто на фронт не уехал…
– Вы говорите зашифрованными словами! – строго сказала телефонистка, – говорите нормальными словами, иначе я прерву разговор.
– Какие слова были зашифрованными? – растерялся Туманов.
– Про крыло, – пояснила телефонистка.
– Это не шифр… – начал было объяснять Туманов, но тут же понял бесполезность своих объяснений и пообещал: – Хорошо. Простите. Я приеду к тебе. Очень скоро. Командировку закончу и сразу же приеду.
– Я тут неожиданно вспомнила фразу Роксаны из Сирано, о том, что «войну мужчины придумали себе в оправдание, чтоб не сидеть дома с постылыми женами».
– Вы говорите зашифрованными словами! – предупредил Галину узбек в полувоенном френче и тюбетейке, сидевший за столом около телефона, – по телефону можно говорить только нормальными словами.
– Где ты услышал зашифрованные слова? – вскипела Галина.
Узбек-дежурный взял со стола листочек и прочел записанное:
– Роксаны и Сирано.
– Роксана, – поправила его Галина, – это французское женское имя.
– По телефону имена должны быть русские, – настаивал вахтер.
Туманов в отчаянии посмотрел на телефонистку и, страшно стесняясь ее присутствия, все-таки крикнул:
– Я люблю тебя!
Телефонистка выдернула штекер.
– Разговор закончен.
Туманов смотрел на нее, осмысливая и этот жест, и эти слова, сказанные с нескрываемой ненавистью, пока не понял, что на войне любое проявление чужого счастья, равно как и чужой любви – неуместно. Что он мог знать про эту девушку, про его возлюбленного? Погиб ли он в страшной мясорубке первых недель войны, или же бросил ее в скоротечном романе с отчаявшимися военными вдовицами? Что он мог знать? И ему стало стыдно за то, что девушке показалось, что у него все в порядке на личном любовном фронте.
Он осторожно повесил трубку, извинился и вышел из «главпочтамта».
Галина положила трубку, посмотрела на бдительного узбека, взяла со стола солдатскую каску и пошла в павильон.
Объединенная студия была устроена в бывшем медресе[103]. Павильон – в молельном зале. В павильоне был выстроен блиндаж, посередине которого стоял стол, заваленный картами, а у стола томились актеры, одетые командирами.
– Галина Васильевна пришла! – объявил помреж – пожилой дяденька с томным лицом дореволюционного педераста, в белых холщовых брюках и в белых же парусиновых туфлях. – Прошу всех приготовиться! Продолжаем сцену номер двадцать четыре, со слов: «Им никогда не добиться, чтобы мы дрогнули…» – и в этот момент в блиндаж входит Галина Васильевна, которая тащит на себе раненого Николая. Николай Иванович, вы где? – озаботился помреж.
– Да здесь я! Где мне еще быть! – недовольно отозвался из темного угла блиндажа актер Крючков. – Что ж ты все время волну-то гонишь?
– Я, Николай Иванович, не волны гоню, а актеров по углам собираю, – обиделся до слез помреж.
– Хватит! – попросил всех режиссер-постановщик. – Давайте работать!
Галина в ватнике, в форменной юбке, хромовых сапогах, с автоматом «ППШ» за спиной встала у входа в блиндаж. Гримеры быстро забинтовали голову Крючкова и нанесли на бинт кровавое пятно. Крючков повис на Галине.
Прозвучали команды:
– Аппаратная!
– Есть аппаратная, – ответил звукорежиссер, щелкая многочисленными выключателями на пульте системы инженера Шорина.
– Мотор!
– Есть мотор! – ответил ассистент оператора, приводя в действие лентопротяжный механизм огромной «синхронной» камеры «Патэ»[104].
– Начали!
– Им никогда не добиться, чтобы мы дрогнули, – решительно произнес «командир», и Галина втащила Николая Крючкова в блиндаж.
По стоптанной деревянной лестнице Туманов спустился с сопки вниз, прямо к причалу, у которого теснились черные узкие корпуса подводных лодок. На причальной тумбе сидел Миша и грыз вяленую корюшку – ее он получил в подарок целый мешок, сделав групповой фотопортрет экипажа тральщика, на котором он и Туманов ходили на высадку диверсионной группы в районе финского Петсамо.
– Дозвонился? – сплевывая корюшкин хвост, поинтересовался Михаил.
Туманов кивнул в ответ.
– Из штаба флотилии кто-нибудь приходил? – спросил он, набивая трубку крупно нарезанным самодельным табаком.
– Нет, – беззаботно откликнулся Миша. – Ну и как там в Ташкенте?
– Жарко, – коротко ответил Туманов.
– Что супруга говорит? – Миша вытащил из мешка рыбку: – Хочешь?
– Нет, – отмахнулся Туманов.
– Так чего Галина Васильевна сказали? – продолжал терзать друга Михаил.
Туманов злобно посмотрел на него, но все-таки сдержался и ответил:
– Что дыни на базаре дешевые.
– Что ты говоришь? – удивился Миша. – И почем? Не сказала?
– Слушай! – встал с тумбы Туманов.
