Проектор выключили. На мгновение в зале стало темно. Потом зажегся свет. На Сталина было страшно смотреть… Он был похож на мелкое хищное животное, загнанное в угол клетки, чующее неминуемую гибель и последний раз в своей жизни шипящее, скалящее клыки в отчаянной попытке напугать своих мучителей.
– Уйдите, – приказал он.
Генералы и члены политбюро мгновенно и неслышно исполнили приказ, стараясь не смотреть на вождя.
В кинобудке что-то слабо звякнуло. Сталин подошел к стене, в которой были прорублены проекционные окна, встал на стул и заглянул в окошечко: киномеханик и начальник его охраны генерал Поскребышев поднимали с пола упавшие коробки из-под пленки.
Сталин смотрел на них через двойные стекла проекционного окна. Механик и Поскребышев, загипнотизированные его взглядом, замерли с коробками в руках.
Сталин молчал.
Наконец они поняли, что значил этот взгляд, и вышли из кинобудки, так и не выпустив коробок из рук.
Теперь, когда он остался один, можно было не сдерживаться. Со Сталиным случилась падучая. Он выл, метался по кинозалу, стучал морщинистыми кулачками по стене, пинал ногами, обутыми в хромовые[99] сапожки, огромные кресла, выл, шипел, захлебываясь пенистой слюной, и беспрерывно кричал по-грузински. Сквозь гортанные, клокочущие звуки языка Важа Пшавела[100] прорывался грязный тюремный русский мат.
В приемной у кинозала томились ожиданием выгнанные Сталиным генералы и члены политбюро. Генералы отдельно, члены политбюро отдельно. Наркомы старались же, наоборот, раствориться среди остальных. Из-за двойных дверей, обитых черной кожей, не доносилось ни звука.
– Лаврентий, – подошел к Берии Молотов, – что сказал товарищ Сталин? – Молотов кивнул в сторону кинозала.
– Ничего, – огрызнулся расстроенный Берия.
Сталин устал. Дополз до кресла, рухнул в него, когда отдышался, поднял телефонную трубку и приказал:
– Товарища Берию ко мне.
Осторожный Берия сначала заглянул в кинозал и только потом всунул в щель не до конца открытой двери свое тело. Открыть дверь полностью он почему-то побоялся.
– Как ты? – тихо спросил он, оставаясь у двери.
Сталин не ответил. Берия стоял у дверей, тревожно поглядывая на вождя.
– Позор, – проскрипел Сталин.
– Что? – не расслышал Берия.
– Они все должны были зарезаться, но не сдаваться, – указывая пальцем на экран, продолжал Сталин.
– Сволочи, – подтвердил Берия.
Сталин, тяжело дыша, смотрел на Берию.
– Что? – опять встревожился нарком внутренних дел.
– Сколько человек перешло на сторону врага? – спросил, подбирая слова, Сталин.
Берия знал, что Сталин по несколько раз перепроверял любую информацию, поступающую к нему от ближайших соратников, маниакально полагая, что все его обманывают. С другой стороны, именно наркомат внутренних дел, по логике того же Сталина, отвечал за переход на сторону врага военнослужащих, и, спрашивая, Сталин наверняка знал, сколько советских солдат с начала войны попали в плен, а сколько сдалось добровольно.
Но пугать в таком состоянии Сталина реальными цифрами было равносильно самоубийству, и Берия, покрывшись потом – вонючим, как моча, решил назвать количество солдат, добровольно перешедших на сторону противника, – то есть ту статистику, которая непосредственно касалась его ведомства:
– Беври, титкмис нахевари милиони[101], – виновато сказал он.
– Полмиллиона! – повторил Сталин. – За три месяца полмиллиона! Почему они переходят на сторону немцев? – спросил Сталин.
Берия замер.
– Почему? Как ты думаешь? – повторил он.
– Я не знаю, – признался Берия, – сам все время об этом думаю!
– Они сдаются в плен потому, что не верят в нашу победу! В то, что мы можем победить, – с угрозой произнес Сталин. – А почему они не верят в нашу победу, а верят в победу немцев? – продолжал он.
Берия благоразумно молчал.
– Потому что никто не укрепляет в них веру в нашу победу, – мрачно подытожил Сталин, – это война не только армий, артиллерии, авиации, танков! Это война в первую очередь идеологий! Позовите товарища Молотова!
Берия высунул голову в приемную.
– Вячеслав Михайлович! – поманил он пальцем Молотова.
Молотов вошел в кинозал. Вслед за ним просочился стенографист в чине старшего сержанта войск НКВД – если Сталин звал председателя Совета народных комиссаров, это значило – будут распоряжения, которые подлежали обязательному стенографированию.
– Слушаю, товарищ Сталин, – тихо сказал Молотов.
– Это пропаганда, – ткнул пальцем в сторону экрана Сталин, – у них есть пропаганда, а у нас нет! Я еще в тридцать девятом году говорил, что у немцев есть министерство пропаганды, которым руководит… – Сталин забыл фамилию гитлеровского министра.
– Геббельс, – подсказал Молотов.
