– Слушаю, – покорно ответил Миша, – слушаю и поражаюсь! Всякий раз, как ты с нею говоришь или письмо от нее получаешь, на тебя после этого тошно смотреть.
– А ты не смотри! – предложил Туманов.
– Так я и не смотрю… я слушаю! – сообщил беспощадный Миша.
Невидимый муэдзин с минарета призывал правоверных на молитву.
– Что это? – спросила Галина у сопровождавшего ее молоденького узбека с комсомольским значком на белой рубашке.
– Это муэдзин. Он призывает мусульман на молитву, – пояснил сопровождающий, – это как у вас звонарь. Только у вас верующих собирают звоном колокола, а у нас пением муэдзина. Раньше муэдзин собирал верующих пять раз в день. Всю неделю. Теперь только один раз – в пятницу.
– Красиво, – восхитилась Галина.
– Вам нравится? – обрадовался узбек. – Очень красиво! Но очень вредно. Отвлекает трудящихся.
Они прошли к глинобитному одноэтажному дому с гордой надписью на двух языках: «Гостиница “Центральная”». Юноша развернул бумажный пакет, который нес, и вынул из него яркую скатерть.
– Сколько я вам должна, Данияр? – развернула скатерть Галина.
– Нисколько. Это моя бабушка делала, – застеснялся Данияр, – это вам подарок.
– Спасибо! – Галина поцеловала юношу и вошла в гостиницу, оставив потрясенного поцелуем Данияра в одиночестве бороться со своими чувствами.
Дверь открыло нечто бесполое в парандже[105] и хиджабе[106]. Пока Галина соображала, что необходимо говорить в таких случаях, нечто откинуло паранджу и оказалось народной артисткой Любовь Ивановной Соколовой.
– Эйзенштейн подарил, – пояснила она. – Проходите, спасибо, что пришли.
– С днем рождения! – поздравила Галина, передавая скатерть.
Номер, в котором жила Соколова, занимал почти что всю правую половину гостиницы. По сути это были четыре соединенных специально прорубленными дверями гостиничных номера. В большой комнате, обставленной в «восточном» стиле при помощи оттоманок[107], ковров, парчовых подушек и резных персидских столиков, полулежали и сидели на диванах человек пятнадцать гостей – весь цвет советского эвакуированного кинематографа.
Галину встретили лениво-радостными восклицаниями. Она поздоровалась со всеми и села рядом с хозяйкой.
– Вот и капитан идет, – кивнул в сторону лестницы Миша, – морда хитрая.
– Здравия желаем, – поднес руку к козырьку фуражки подошедший командир лодки. – Поплыли? – обратился он к Туманову.
– Поплыли, – согласился Туманов.
– Секундочку! – встал с тумбы Миша. – А я что?.. Туберкулезом больной? Он без меня не поплывет! – кивнул он на мрачного Туманова. – Он мне товарищ! Мы с ним с первого дня на войне! Никуда он без меня не денется!
– Мы вместо вас лучше сто пятьдесят литров пресной воды возьмем на борт, – оглядывая полную фигуру Миши, сказал капитан, – да и потом, вы в люк не пролезете.
– Кирилл! Чего ты молчишь? Скажи этому хаму, что без меня ты не поедешь! – возопил красный от возмущения фотокорреспондент.
– Мы на флоте не ездим, а ходим! – напомнил капитан. – А за хама можно и в морду получить.
– От кого? – презрительно прищурился Михаил. – От тебя, что ли?
– От меня, – твердо ответил капитан.
– А вот такого видал? – Михаил сжал свою большую пухлую руку в значительного размера кулак и сунул его под капитанский нос.
Капитан расхохотался.
– Ты посмотри, – восхитился он, – каков петушок! Ладно, пошли, пузан, как-нибудь пропихнем тебя в лодку.
Палубная команда отдала концы, и субмарина, не торопясь, заскользила среди ранних рыхлых льдин к выходу из Кольского залива.
– Я Сосо говорю… – рассказывал тучный и носатый Мишико Чиаурели, – ну что мне в этой Азии делать? В Тбилиси дом, меня там все знают. Там студия есть «Тбилкино», а он мне говорит: «Ты советский кинематографист?» Я говорю: «А какой же еще! Конечно, советский». Он говорит: «Все советские кинематографисты эвакуированы в Ташкент. И ты туда поедешь!» Вот я сюда и приехал. В эту Азию. Иду сегодня сюда, а с минарета муэдзин поет. Я местному секретарю ЦК говорю: «Это что за вопли в центре города?» А он мне говорит: «Завтра не будет!» Вот куда меня товарищ Сталин сослал, – скорбно повторил любимый режиссер Сталина.
Домработница-узбечка, со множеством косичек из-под тюбетейки, неслышно ступая босыми ногами, обходила гостей с подносом, на котором во множестве стояли разномастные графины с напитками.
– Сегодня будет плов, – объявила Соколова, – ничего другого, к сожалению, достать не удалось. Только баранина. Обещали из Алма-Аты говядины прислать, да самолета не было.
По улице, на низкорослой лошади подъехал к открытому окну старик. Остановился и стал молча смотреть внутрь.
– Чего тебе? – заметил его Александров – муж Соколовой.
– Каракульча[108] купи, – старик вынул из-за пазухи шкурку.
– Ступай! – махнул рукой Александров. – Не надо.
– Дешево отдам, – протягивал шкурку старик.
– Не надо, – повторил Александров.
Старик плюнул в другую сторону от окна и, не торопясь, отъехал.
– Что ваш супруг? – обратился к Галине неутомимый Пырьев, забравший с подноса домработницы целый графин с водкой.
– На фронте, – вежливо улыбнулась Галина.
– Да, да, да… – Пырьев выпил рюмку. – А на каком?
