– На Северном. В Мурманске, – пояснила Галина.
– Да! – воодушевился Пырьев. – Надо на фронт ехать! Хватит тут урюком объедаться.
– Ваня, чего же ты там делать будешь… на фронте? – затягиваясь кальяном, поинтересовался Сергей Михайлович Эйзенштейн.
– Как что? – мгновенно разъярился Пырьев. – А что ковровский муж делает?
– Он корреспондент «Красной звезды», – любезно подсказал Козинцев, – мы его очерки читали.
– Вот и я буду… – запнулся Пырьев.
– Очерки писать? – обрадовался Эйзенштейн.
– А что партия прикажет, то и буду делать, – заорал Пырьев, – прикажет очерки писать – буду писать, прикажет в атаку идти и голыми руками фашистов душить – пойду и придушу! Я, между прочим, на свои деньги для Красной армии гаубицу на гусеничном ходу купил. На ней так и написано: «Свинарка и пастух»!
– Надо было на две гаубицы раскошелиться… – негромко сказал Козинцеву Бернес, – одна чтоб называлась «свинаркой», а вторая «пастухом».
Пырьев услышал. Побагровел. С размаху выпил рюмку водки и вышел из комнаты, громко хлопнув дверью.
– Он что… обиделся? – подняла брови Соколова.
– Нет, что вы, Любовь Ивановна! – светски опроверг Соколову Эйзенштейн. – Чтоб Ванька обиделся! Просто пошел очередной донос писать.
Гости расхохотались.
Повар принес со двора блюдо с пловом.
– Мы с Гришей подарили армии бомбардировщик, который назвали «Веселые ребята», – сообщила Любовь Ивановна, – скоро поедем передавать его летчикам.
– А я четыре танка «КВ» подарил! – сообщил Чиаурели, накладывая себе плов. – Смешно, ей-богу! Танк, а называется как коньяк.
– «КВ» – это Клим Ворошилов. Тяжелый танк, – пояснил Трауберг.
– Да? – удивился Чиаурели, – а я и не знал.
– А мы с Марком на стоху[109] пулеметов бойцам преподнесли! – сообщил Николай Крючков. – А что подарили фронту товарищи Козинцев и Трауберг? – с прямотой любимца спросил он.
Козинцев покраснел и тонким голосом ответил:
– Ну, мы не так много зарабатываем, как народные артисты, но пять грузовиков для армии купили.
– Ну, а что вы подарили фронту, Галечка? – мило улыбаясь, спросила у Ковровой Любовь Ивановна.
– Я подарила фронту мужа, – так же мило улыбнулась в ответ Галина.
Подводная лодка времен Второй мировой войны – корабль маленький и узкий. Все в ней сделано для того, чтобы торпедам, механизмам, трубам, аккумуляторам было просторно, а людям тесно.
На лодке всего три «каюты» – шкафообразных отсека с занавесками вместо дверей. Для капитана, акустика, который по совместительству еще и радист, и первого помощника капитана по политической части – в просторечии политрука. Весь остальной экипаж живет там, где служит. Потому никто по лодке, кроме старпома, не ходит, а подводники даже спят в том отсеке, к которому приписаны: мотористы – у дизелей, гальваники – у аккумуляторов, торпедисты на своих снарядах.
Туманова и Мишу поместили в камбузе[110]. Они сидели за единственным столом, покрытым клеенкой. Туманов рассматривал открытки с фотографиями советских киноактрис, приклеенные к переборке. Среди Соколовых, Окуневых, Федоровых была и Галина.
Миша же внимательно изучал потолок камбуза, где на сварном стыке накапливались и падали вниз крупные капли воды. Падали они в небольшую лужу на клеенчатой скатерти.
Миша смахнул ладонью воду со стола, вытер ладонь о галифе и значительно сказал:
– Протекаем!
Туманов вместо ответа вынул трубку и начал со свистом сосать мундштук, пытаясь таким образом заглушить страстное желание закурить.
– На сколько мы здесь? – спросил Миша.
– Не знаю, – пожал плечами Туманов.
– Как не знаешь? – удивился Миша. – Ты не знал, на сколько мы уплываем?
– До выхода лодки в море вся информация о походе – секретна, – пояснил Туманов.
– Так уж пять часов как вышли! – посмотрев на часы, напомнил Миша.
С крайним неудовольствием взглянув на пассажиров, мимо камбуза прошел старпом.
– Товарищ!.. – запнулся Миша, вспоминая, какое звание означают нашивки на рукаве офицерской тужурки, – товарищ … простите, не знаю, как вас по званию-отчеству…
– Капитан-лейтенант, – подсказал ему старпом.
– Во! – обрадовался Миша. – Капитан-лейтенант, мы вообще на сколько здесь обречены?
– Примерно на семь дней, – сообщил старпом.
– Неделя! – ахнул Миша. – Семь дней под водой! Я на это не соглашался!
– Хотите выйти? – мрачно поинтересовался старпом.
– Не смешно! – рявкнул Миша.
– Куда уж… – так же мрачно пробормотал старпом и пошел дальше.
– Слушай, – хохотнул Туманов, – ты добьешься, что они тобою вместо торпеды выстрелят.
– Я в торпедный аппарат не влезу, – огрызнулся Миша. – Все из-за тебя и твоей жены! – уверенно сказал он.
– Что из-за меня и моей жены? – опять помрачнел Туманов.
– Я на этот плавающий гроб попал.
– Никогда не оскорбляй коня, на котором едешь, – философски изрек Туманов.
– Значит, следует ожидать цикла стихов, посвященных Галине, с персидскими мотивами, – печально произнес Миша. – Ладно… – сказал он, вставая, – пойду прогуляюсь.
Миша покинул камбуз, оставив Туманова наедине с фотографией Галины.
Фотокорреспондент «Красной звезды» боком протиснулся на «боевой пост номер один», попросту говоря, в капитанскую рубку.
