– Как дела? – бодро спросил он у офицеров.
Ему никто не ответил.
– А это что? – Миша ткнул пальцем в металлическую трубу посередине капитанской рубки.
– Перископ, – ответил штурман.
– Можно посмотреть? – обрадовался Миша.
– Нет. Для этого надо всплывать на перископную глубину, – подчеркнуто вежливо ответил штурман.
– Понятно, – уважительно отозвался Миша. – Чего он делает? – после недолгого молчания спросил Миша, указывая на гидроакустика.
– Слушает море, – так же вежливо ответил штурман, – это гидроакустик.
– Понятно. – Миша достал фотоаппарат, экспонометр[111] и начал готовиться к съемке.
– Света маловато! – озабоченно сообщил он, изучив показания экспонометра. – Лампы никакой нет? – спросил он.
Капитан закашлялся.
– Пойду чая выпью, – сообщил он штурману со старпомом.
– Чаю не хотите? – спросил он у Туманова, входя в камбуз.
– Не откажусь, – согласился Туманов.
– Товарищ ваш… – капитан ссыпал пачки чая в медный чайник, одновременно подыскивая определение для Миши, – такой…
– Приставучий? – помог ему Туманов.
– Точно! – обрадовался капитан, накрывая чайник офицерской меховой ушанкой, чтобы чай лучше заваривался.
– Работа такая, – односложно ответил Туманов. – Скоро придем?
– Часа через два, – ответил капитан, посмотрев на часы.
– Любите? – спросил он, заметив, что Туманов смотрит на фотографию Ковровой.
– Люблю, – усмехнулся Туманов.
– Вот женщина! – восхищенно вздохнул капитан. – Сказка, а не женщина! Ради такой можно и жизнь отдать! Запросто!
– Можно, – подтвердил Туманов.
– А она как… замуж вышла после Коврова? Или вдовствует? Там в Москве не слышали? – поинтересовался капитан.
– Замужем, – коротко ответил Туманов.
– Вон оно как! – задумался капитан. – А за кем?
– За мною, – покраснел Туманов.
Капитан посмотрел на фотографию актрисы, потом на Туманова и спросил:
– Не шутите?
– Нет, – проклиная себя за откровенность, буркнул Туманов, – Галина Васильевна моя жена.
Капитан кашлянул. Надо было идти, но теперь и встать было как-то неудобно.
– Ну, я пойду… – наконец решился капитан.
– Чай, – напомнил Туманов.
– Чай, – капитан хлопнул ладонью по ушанке, венчающей чайник, – тут сухари, вобла, – открыл он фанерный шкафчик, – изюм, урюк, сахар колотый… а я пойду… всплывать скоро.
И командир подводной лодки ретировался.
– Корреспондент! – позвал он Мишу, который обставлял гидроакустика конфискованными у старпома и штурмана настольными лампами.
– Чего? – недовольно спросил Миша.
– Правда, что капитан женат на актрисе Ковровой? – шепотом спросил капитан.
– Правда, – равнодушно ответил Миша и вернулся к созданию фотопортрета.
Матрос внес на камбуз патефон и брезентовый портфель с пластинками, предназначенный для секретных лоцманских карт.
Поставил все перед Тумановым на стол.
– Капитан прислал, чтоб вам скучно не было, – пояснил он. Открыл крышку патефона, поставил пластинку, завел рычагом пружину, поставил звукосниматель с иглой на пластинку…
…и, дождавшись, когда хрип и шум превратились в первые аккорды музыки, удалился, загадочно улыбаясь.
пела народная артистка страны Галина Коврова на камбузе подводной лодки Щ-127, на глубине более сорока метров в Северном море.
Северное море не замерзает и никогда не бывает тихим. Тяжелые, черные, будто состоящие из нефти волны с белыми прожилками необыкновенно соленой пены, страшные и огромные, кажется, отгоняют саму мысль о том, что найдется какой-нибудь пускай самый большой на свете корабль, который осмелится пуститься в плавание по этой тяжело дышащей преисподней.
Пластинка была до того заезжена, что звукосниматель перескакивал, пропуская по половине куплета, и из-за этой прерывистости казалось, что песня прорывается из толщи вод на поверхность моря.
Галина и Любовь Соколова были в старой турецкой бане. Они лежали на истертых мраморных скамьях, почти невидимые за поднимавшимся от подогреваемого каменного пола паром.
Вошел банщик – кривоногий и невероятно волосатый узбек с руками, почти достававшими до пола. Галина прикрылась простыней.
– Не пугайтесь, – лениво проговорила Любовь Ивановна, – он почти что евнух и совершенно не интересуется женщинами.
– Вы хотите сказать… – изумилась Галина.
– Восток! – Любовь Ивановна перевернулась на живот, подставляя банщику спину. – Любовь к мальчикам у них в порядке вещей.
– И сейчас? – ужаснулась Галина.
– А вы хотите, чтобы тысячелетняя традиция исчезла за двадцать лет? – подняла свои знаменитые брови Любовь Ивановна. – Это идеализм.
Банщик вылил в ладонь немного ароматического масла из керамического кувшинчика и начал растирать спину советской кинозвезды.
– Как съемки? – поинтересовалась Соколова.
– Три съемочных дня осталось, слава богу, – пожаловалась Галина.
– А вы почему не снимаетесь? – после недолгого молчания спросила она.
– Жарко, – ответила Любовь Ивановна.
Чай им подавали на террасе, называемой на Востоке дастарханом. На другой стороне улицы в узкой тени покрытого пылью тополя дожидался Данияр.
– Он за вами повсюду следует? – кивнула Любовь Ивановна в сторону Данияра.
– Да, – призналась Галина.
