– Мне очень нужно! – попросила Галина. – Пожалуйста!
– Сказано – нет! – вдруг заорала телеграфистка.
– Чего орешь? – озлился начальник.
– А чего она! – крикнула в отчаянии телеграфистка, которая, казалось, обрадовалась возможности излить на пришлую, вызывающе богато одетую женщину все свои бесчисленные боли и несчастья, выпавшие на ее долю вместе с войной. – Чего она? Сказано – нельзя! Сказано? – кричала она.
Начальник дождался, когда телеграфистка умолкнет, и приказал:
– Отправляй.
– Не буду! – крикнула телеграфистка.
– Сядешь, – предупредил начальник.
– За уголь, что ли? – мгновенно сориентировалась телеграфистка.
– И за уголь тоже, – наливался злобой начальник.
– А я его не воровала! Я его нашла! – кричала несчастная женщина.
– Где ты его нашла?
– На шахте!
– Ага! – обрадовался начальник. – На шахте! На шахте угля нет, там руду добывают! Не дури, Танька! Не доводи меня до белого каления! Отправляй телеграмму!
Танька закусила губу, пытаясь из последних сил не разрыдаться от страшного унижения, нанесенного ей начальником перед этой высокомерной фифой.
– Ну! – поторопил ее начальник.
– Хер тебе! – закричала, рыдая, Танька. – Сажай меня, режь, стреляй! А этой фифе я ни хрена не отправлю! – И она, схватив старый выношенный клетчатый платок, выбежала из комнатушки.
– Зашлась! – удивился начальник. – С чего? Как бешеной осой ужаленная.
– Никитыч… – позвал его милиционер, – давай я отправлю.
– А справишься? – обеспокоился начальник.
– Да чего тут справляться… – сел за аппарат милиционер, – у нее ж все включено… надо только набрать и на эту кнопку нажать.
И он показал кнопку, на которую надо было нажимать.
– Отправляй, – согласился Никитыч. – Чего с ней случилось? – спросил почему-то у Галины. – Нормальная баба была.
Милиционер, одним пальцем, мучительно ища на клавиатуре нужные буквы, начал набирать текст.
Обратно шли той же дорогой и в том же порядке – впереди начальник, за ним Галина и последним милиционер с вещами Галины. Галина изнемогла настолько, что шла, шатаясь, поминутно вытирая платком испарину с лица.
– Я вас ночевать хотел в шахтоуправлении… у Таньки оставить… – не оборачиваясь, рассказывал начальник, – пока с Ташкента ответ не придет. А видите, как получилось!
– Когда ответ придет? – задыхаясь, спросила Галина.
– Может, завтра… – шел впереди начальник, – может, послезавтра, я вас одну, без Таньки, в шахтоуправлении оставлять не могу… на шахте ведь зэки работают…
– Никитыч! Никитыч! – услышал он вдруг зов своего подчиненного.
Начальник обернулся. На снегу лежала задержанная им народная артистка республики Галина Коврова. Рядом, растопырив руки с чемоданом и сумкой с зачерствевшими лепешками бабушки Данияра, стоял растерянный милиционер.
– Она сама упала! Шла… и упала, – объяснил он.
Галина бредила. За несколько часов, прошедших с того времени, как она потеряла сознание, от высокой температуры беглянка иссохла и превратилась почти в мумию – глаза и щеки провалились, постоянно открытый из-за нехватки воздуха рот был обметан коростой из-за воспаленного дыхания.
– Кирилл… – бормотала она, – нельзя лошадей в зиму… в холод… они южные… из пустыни… нельзя их в снег… заболеют! Простудятся! Но почему же меня никто не слушает?! Почему? Кирилл… Сделай что-нибудь…
– М-м-мда! – по-профессорски промычал шахтный фельдшер, прикоснувшись к Галиному лбу, – за сорок точно… как печка горит…
– Это тиф? – испуганно кивнул на Коврову начальник.
– Может быть, – неуверенно сказал фельдшер.
– У меня мамаша в двадцатом году от тифа померла, – сообщил начальник.
– А может, и крупозное воспаление легких, – продолжал фельдшер, – с такой температурой все может быть. Знаешь, сколько у человека болезней? – спросил он у начальника.
– Нет, – ответил начальник.
– У меня, в справочнике фельдшера, семьсот с лишним страниц и на каждой описание человеческой болезни, а то и по две! И все, что любопытно, сопровождаются высокой температурой!
Милиционеры молчали, осмысливая услышанное.
– Чего делать? – мрачно спросил начальник, вспомнив свои предчувствия о неприятностях.
– В район везти. В больницу, – посоветовал фельдшер со спокойствием человека, знающего, что он ничем не может помочь умирающей.
– На чем? – возмутился начальник.
– На дрезине? – предложил милиционер, носивший за Галиной вещи.
– На дрезине не выдержит. Помрет в дороге, – сказал фельдшер, по-хозяйски усаживаясь за стол начальника.
– Здесь оставлять? – встревожился начальник.
– Здесь точно помрет. – Фельдшер открыл брезентовый портфель. – Спирт есть?
– Есть, – не понял начальник, но бутылку из шкафа достал.
Фельдшер достал из портфеля свою бутылку и начал сливать содержимое обеих в тазик с отбитой эмалью, стоявший под умывальником.
– Это что у тебя? – поинтересовался начальник.
– Уксус, – коротко ответил фельдшер. – Раздевайте ее, – приказал он.
– Как? – изумился начальник.
– Догола, – устало объяснил фельдшер.
Милиционер хрипло хохотнул, прикрываясь ладонью.
– Она ж… народная артистка… – засмущался начальник.
– Какая она народная артистка… – фельдшер с треском разорвал кусок полотенца, – она сейчас вобла… полутруп. Раздевай.
