– Приезжай! Только приезжай скорее! Как только разберешься с ним и с собой… приезжай! А за него… – она поцеловала уставшего плакать Толика, – не волнуйся!
Клавдия повернулась и пошла.
– Мама!..
Клавдия обернулась и вопросительно посмотрела на дочь. Но та и сама не могла объяснить этот вырвавшийся у нее крик…
– Ивану Николаевичу… привет передай, – сказала она.
– Спасибо, передам, – ответила Клавдия и скоро исчезла в плачущей черноте вокзального чрева.
Галина вернулась к чемодану с игрушками, закрыла его, села на крышку и закурила. У входа в вокзал раздался пронзительный женский вопль. Валерия Геннадьевна Костомарова ни за что не хотела расставаться со своими вещами и теперь пыталась силой прорваться внутрь. Осатаневший капитан вырвал из кобуры «наган» и несколько раз подряд выстрелил в воздух.
Галина откинула папиросу, взяла чемодан и пошла прочь от вокзала. Прошла мимо нескольких, сидевших на корточках, почти одинаковых по одежде и тусклости мужичков в низко надвинутых кепках, с жадной надеждой смотревших на чемоданную гору, вернулась обратно, поставила у подножья чемоданной горы свой чемодан и ушла теперь окончательно.
На Чистопрудном, около закрытого книжного магазина, ее нагнал старик с увесистым портфелем.
– Книжками не интересуетесь? – вполголоса спросил он.
– Чем? – не поняла Галина.
– Книжками, – повторил старик. – У вас лицо интеллигентное…
– А что за книги? – не понимая, что все-таки хочет от нее этот человек, спросила Галина.
– Нужные книжки, – так же вполголоса и оглядываясь, начал рассказывать продавец, – современные! Академик Тарле[84] «1812 год», «Воспоминания» Коленкура, адъютанта Наполеона, как раз про вступление двунадесяти языков в Москву. Ключевский, «Смутное время» – это про то, как поляки Москву взяли…
– Я требую, чтобы вы немедленно оставили меня в покое! – бросила на ходу Галина.
– Простите! – испугался старик. – Это мои книги, из моей библиотеки… я думал, интеллигентное лицо… что вас заинтересует… простите!
Дома Галина наудачу открыла купленную все-таки книгу и прочла начало абзаца:
– «…по приказу Наполеона сжигались все деревни, села, усадьбы, через которые проходили войска. Но, начиная с Можайска, и сжигать было почти нечего: так страшно были уже разорены…»
Она перевернула несколько страниц и снова прочла первое, что попалось на глаза:
– «…уже в начале войны для русского народа стало вполне ясно: в Россию пришел жестокий и хитрый враг…»
Галина швырнула книгу через всю комнату в угол.
– Академик! – бормотала она. – «Жестокий и хитрый враг»! А какой он еще бывает? На то он и враг, чтобы быть хитрым и жестоким!
По всему городу завыли сирены. Галина накинула на плечи приготовленную шубку, взяла сумку с провизией и вышла из квартиры.
Жильцы дома неспешно спускались в подвал, где было оборудовано бомбоубежище. К воздушным тревогам уже привыкли. Это в первые дни бомбежек все бежали сломя голову в подвалы, а потом долго боялись покидать их, иногда дожидаясь следующего налета.
В подвале жильцы сидели на стульях и креслах, заранее принесенных из квартир. Галина расположилась в своем кресле, под номером своей квартиры, написанном мелом на стене. Рядом стояли стулья для тетушек и маленький стульчик со столиком для сына. На столике остались цветные карандаши и коробка пластилина. Тут же, у стены, стояли тетушкины тюфяки.
Где-то недалеко тяжело бухнуло, и лампочки под потолком подвала начали раскачиваться на шнурах. Но в бомбоубежище по-прежнему играли в шахматы, ели, дремали, читали книги… Галя тоже включила карманный фонарик и стала рассматривать картинки принесенного с собой Тарле.
В подвал спустилась артистка Любовь Соколова – тоже в накинутой на плечи шубе. Постояла у входа, пока глаза привыкли к тусклому освещению. Осмотрелась, увидела Галину, подошла к ней.
– Галечка! Сто лет вас не видела! Как вы?
– Здравствуйте, Любовь Ивановна. – Женщины поцеловались. – Сына утром отправила с мамой.
– Куда? – села рядом Соколова.
– В Свердловск. А вы как? Как Григорий Платонович? – спросила в свою очередь Галина.
– Гриша поехал в кинокомитет. Мы в пятницу уезжаем в Алма-Ату. Его попросили быть худруком боевых киносборников, – рассказывала Любовь Ивановна. – Там создается объединенная тыловая киностудия. И вы знаете, кого назначили ее руководителем? – брезгливо поджала губы Соколова.
– Кого? – заинтересовалась Галина.
– Этого алкоголика… хама трамвайного – Ваньку! – негодуя, поведала Соколова. – А вы когда уезжаете и куда?
– Я остаюсь, – ответила Галина.
– Как! Вы что? – Соколова перешла на шепот. – В Москве нельзя оставаться! Ни в коем случае!
– Вы думаете, что Москву возьмут? – так же прошептала Галина и тут же поправилась: – Оставят…
– Этого я не знаю… – отмахнулась Соколова, – но знаю доподлинно, что существует приказ всех оставшихся в Москве актрис и актеров записывать в концертные бригады и отправлять на фронт для поднятия боевого духа в действующей армии.
Соколова ближе подвинулась к Галине. Оглянулась и тихо продолжила рассказ:
