– Я понимаю, – кивнула Соколова, – вы думаете, с чего это вдруг? Живем в одном доме, только здороваемся, встречаемся в основном на премьерах и приемах… и вдруг такая расположенность…
Она продолжила после того, как машину остановил для проверки документов очередной патруль. Соколову не узнали – она скрыла лицо под полувуалью.
– И вообще, актрисы не дружат. Тем более актрисы такого уровня, как мы с вами. Но дело в том, моя дорогая, что сейчас мы должны держаться друг друга. Иначе съедят! Слопают без остатка! Припомнят все – успех, неосторожно сказанное слово, мимолетно брошенный взгляд! Все, что раньше хранилось за музейным стеклом, теперь, как им кажется, можно будет потрогать своими грязными лапами, а можно и поломать, если захочется! Но это им только кажется! – с угрозой закончила Любовь Ивановна.
Женщина-медиум была худа, черна и беспрерывно курила. Соколова представила Галину, называя ясновидящую Самарочкой, и вышла, оставив их наедине. Ясновидящая протянула Галине руку – узкую, холодную и твердую.
– Кого хотите искать? – устало спросила она.
– Мужа, – ответила Галина.
– Он пропал? – продолжила опрос ясновидящая.
– Да.
– На фронте, – покачала головой ясновидящая.
– Да.
– Давно?
– Уже больше месяца.
– Двести рублей, – сказала ясновидящая.
Галина вынула из сумочки деньги, фотографию и часы. Ясновидящая разложила все это у «магического шара».
– Фаина!
Из-за бархатной шторы, скрывающей дверь в другую комнату, вышла женщина с недобрым взглядом и, щелкнув выключателем, погасила свет. Шар постепенно заполнился синеватым сиянием. Ясновидящая равнодушно всмотрелась в него и снова позвала:
– Фаина!
Женщина включила свет. Шар погас.
– Этот погиб… и давно, – показала она на часы Коврова. – А вот этот жив, – ткнула пальцем в фотографию Туманова ясновидящая. – Зачем ты мне принесла вещи от двух разных людей? – вдруг резко спросила она, будто очнувшись. – Фаина! Проводи!
Галина и Любовь Ивановна вышли в прихожую, где на стульях дожидались своей очереди дамы в вуалях.
Галина была бледна и едва дошла до свободного стула. Здесь чувства оставили ее. Очнулась она от того, что Фаина брызгала ей на лицо воду из графина.
– Как вы, моя дорогая? – склонилась к ней Соколова. – Может быть, врача?
– Только не сюда, – скрипучим голосом предупредила Фаина.
Галина не дала Любови Ивановне ответить:
– Не нужно. Спасибо. Помогите мне выйти на воздух.
Она оперлась о руку новоявленной подруги, и они вышли из квартиры.
В скверике, неподалеку от флигеля, она отдышалась. Достала из сумочки папиросу и, закурив, судорожно и глубоко затянулась.
– Что произошло? – осторожно спросила Соколова.
– Это Толины часы, – сказала Галина, достав их из сумочки.
– А Кирилл?
– Кирилл жив…
– Вот как! – задумчиво сказала Соколова. – Вы знаете, а ведь я до конца не верила в ее дар, – вдруг призналась она.
– А Микки?
– А что Микки? – пожала плечами Соколова. – Понятно, что породистого мопса рано или поздно украдут. Тем более у дуры-домработницы. А торгуют крадеными собаками на птичьем рынке… где же еще?
Две всесоюзно известные и всенародно любимые актрисы советского кино сидели на ободранной скамеечке маленького сквера на Большой Полянке и молча курили.
Рано утром Галина проснулась от непрерывного дверного звонка. На ходу надевая халат, она открыла дверь. На пороге стоял военный.
– Товарищ Коврова? – не здороваясь, спросил он. – Вам пакет. Распишитесь.
Закрыв дверь, Галина с треском оторвала сургучные печати и вынула из конверта листок с машинописным текстом.
Товарищ Кононыхин в генеральском мундире встал ей навстречу из-за стола.
– Галина Васильевна! Рад и горд видеть вас у себя! – радостно приветствовал он вошедшую в кабинет актрису. – Садитесь, прошу вас, – пригласил он. – Чаю?
– Нет, спасибо, – отказалась Галина.
– Правильно! – одобрил Кононыхин. – Времени нет чаи распивать! Война идет!
Он сделался серьезным. Сел напротив.
– Есть постановление Центрального комитета партии об усилении агитационной и культпросветработы среди бойцов и командиров Красной армии. Из актеров, певцов, писателей, артистов балета формируются фронтовые бригады для выезда в действующие и запасные части, а также госпиталя, для дачи концертов и представления отрывков из драматических спектаклей.
– Да, я читала в вашем письме…
– Ну, вам бригада не нужна… Вы одна целой бригады стоите! Поэтому к вам будут прикреплены гитарист и баянист. И вы будете выступать с сольными концертами. – Кононыхин замолчал, ожидая реакции Галины.
– Я не могу ехать, – сказала Галина, – я мужа жду. Я поэтому и в эвакуацию с театром не поехала.
– С этим будем разбираться отдельно, – строго сказал Кононыхин.
– С чем с «этим»? – спросила Галина.
– С тем, что вы самовольно не поехали в эвакуацию, – значительно произнес Кононыхин. – Что же касается вашего мужа, то, Галина Васильевна… поимейте совесть! Разве вы одна мужа с фронта ждете? Вон сколько женщин вокруг Москвы рвы противотанковые роют… и ведь почти все мужей с фронта ждут! Однако же роют!
Кононыхин встал и вернулся к своему начальственному месту – за письменный стол.
